Почти восемь лет прошло, а я до сих пор помню тот день. Я была всего лишь тринадцатилетней девчонкой, и единственное, чего мне по-настоящему хотелось, – стать ближе к матери, быть на нее похожей. А что я получила взамен? Оплеуху, которую запомнила на всю жизнь. Мать – мой пример для подражания, неизменный кумир на протяжении долгих лет – оказалась жестокой женщиной, не способной на любовь. Готовой бросить ребенка, потому что ей надоела жизнь в Нью-Йорке. Готовой унизить меня, потому что ей показалось, будто это окажется для меня отличным жизненным уроком.

Да мне пять лет потребовалось, чтобы начать спокойно смотреться в зеркало. Два года я ходила к психологу, пыталась восстановить самооценку и принять свою внешность, начать воспринимать себя красивой – мальчишки таскались за мной в старшей школе, а я не верила ни одному из них. Считала, будто все они врали, ведь я-то видела, насколько уродлива на самом деле.

Смотрела в зеркало и замечала там все ту же тринадцатилетнюю девочку, прыщавую и сгорбленную, в убогом красном пиджаке и шерстяной юбке. Уродливую и глупую, какой никогда и ничего в жизни не добиться.

Ураган внутри превращается в настоящий торнадо. Если мать чего-то и заслуживает, так это оказаться на улице, когда заявится в Нью-Йорк, – и это будет ей отличным жизненным уроком. Может, ей повезет, и она наткнется на какого-нибудь сердобольного престарелого мужика, который пригласит ее куда-нибудь и оплатит вечер-другой в ресторане.

– Пошла ты, – со злостью выплевываю я, прежде чем скинуть вызов и бросить телефон на столешницу из искусственного камня.

Может, матери лучше и вовсе никогда не возвращаться в Нью-Йорк.

– Как пожелаешь, – шепчет Мер у меня над ухом.

Но когда я в страхе оборачиваюсь, демона уже и след простыл. В ярко освещенной кухне пахнет серой, а в груди у меня оглушительно бьется сердце, грозится подняться до самого горла и выскочить наружу. Он же не станет, правда? Этого не может быть. Мое желание – такое же глупое и мимолетное, как желание вылить на него кофе, когда он слишком много болтает, да Мер никогда и не растрачивается на подобные глупости. Это же не сокровенные желания.

Правда?

– Мер? Мер! Вернись, сейчас же! Я не загадывала никаких желаний, Мер!

В ответ – лишь звенящая тишина и едва слышный рокот холодильника. Кофе в чашке давно остыл, а по экрану мобильного телефона расползается некрасивая тонкая трещина, напоминающая паутину.

Я отказываюсь верить, будто с матерью что-то случится. Даже если Меру вздумалось потратить одно из желаний на такую глупость, как задержка рейса из Италии в США или мелкая болезнь, какую он способен наслать на маму, чтобы та осталась дома, ничего страшного в этом нет. Своенравный, самодовольный, он только и делает, что развлекается, как вздумается. Да и матери это будет уроком. Пусть знает, как лезть в мою жизнь, раз сама когда-то от меня отказалась. Пусть почувствует, насколько обидно было мне восемь лет назад.

Я успокаиваю себя до глубокой ночи и проваливаюсь в беспокойный сон, то и дело ворочаясь в кровати и тяжело дыша. Все будет хорошо. За эти месяцы я изучила Мера вдоль и поперек. Он даже назвал мне свое настоящее имя.

Все будет в порядке.

Сегодняшнее утро началось не с кофе и даже не со страха за дрянную Джейн, которая не явилась на занятия, как и Дерек на прошлой неделе. Сегодняшнее утро началось с визита нескольких офицеров полиции и детектива – сначала на пятый этаж, в кабинет ректора, а потом и в столовую, где собралось большинство студентов. Сейчас, когда я уже несколько минут как сижу дома, уткнувшись в чашку с обжигающим кофе, разговор с копами вспоминается смутно, обрывками, будто происходил вовсе не со мной.

– Как долго вы знали мистера Уилсона, мисс Хейли? – сидя прямо напротив меня за широким столом, спросил детектив.

На вид ему было лет пятьдесят, не больше, лицо уже испещрили морщины, на висках виднелась проседь, а широкая челюсть и плечи придавали ему схожесть с грубо сбитым шкафом или высеченной из камня статуей. И цвет такой же бледный, сероватый, будто он не спал несколько суток, прежде чем заявиться в «Хейлис».

– Пару лет, – ответила я и поерзала на неудобном стуле. От цепкого взгляда детектива Блумфилда – так он сказал, кажется, – хотелось спрятаться, но я держалась изо всех сил. – Как и все на курсе. Чего вы ко мне-то прицепились? Потому что меня вместо него назначили президентом курса или что?

– А вы думаете, что связи здесь нет? – вскинул брови Блумфилд. – Мистер Уилсон исчез в день вашего назначения. Говорят, вы даже свою кандидатуру на пост не выдвигали, однако вас назначил лично ректор. Вместо перспективного студента, который должен был представлять колледж. Ему пророчили место в молодежной лиге уже в следующем году.