На губах проступает кривая улыбка, а бушующее внутри пламя немного успокаиваетсяи становится похожим на бескрайнее море огня, а не неукротимый лесной пожар. Может быть, не все еще потеряно. Может быть, я смогу держать себя в руках.
В глубине души надо мной заливисто смеется Эмилия. Маленькая смышленая Эмилия – а я ведь обещал вытащить тебя из этой дыры, которую мы по ошибке называли домом.
Черт!
Пламя вспыхивает до самого потолка, мгновенно сжирает старые обои на стене, превращая их в уродливые черные хлопья, но я не обращаю на это недоразумение никакого внимания. На месте этих обоев я хотел бы видеть кое-что другое.
Как опухшее лицо Бакстера Моралеса утопает в языках серебристого пламени, искажается от жара и плавится, словно свечной воск. Но никакого Моралеса здесь нет.
– Грег, твою мать! – слышится голос Ксандера будто бы издалека, а следом на стену, на пол и даже на одежду обрушивается поток ледяной воды.
Упавшие на лицо темные волосы и насквозь промокшая футболка приводят меня в чувство, пусть и не сразу. Все громче звучит позади шумное дыхание Ксандера и голоса за окном, все ярче ощущается непривычное чувство жара в груди, и лишь спустя минуту-другую до меня наконец доходит, что произошло.
Еще пара подобных вспышек, и у меня не только дома не останется, но и друга. Ксандер, конечно, та еще изворотливая скотина, но выживать в огне пока не научился даже он. Проступившая на шее год назад метка не единожды помогала ему выйти целым из перепалок с Отбросами, но кто знает, что произойдет, если кто-нибудь попытается его прикончить.
Проверять пока не хочется.
– Черт, – только и говорю я, прислонившись лбом к мокрой стене.
– Да уж, – соглашается Ксандер, и я спорить готов – глаза у него закатываются чуть ли не до затылка. – Ты либо контролируй эту хрень, либо зайди к какому-нибудь дурачку из Отбросов, сожги его и успокойся уже. Иначе тут не только план по одному месту пойдет, но и весь район. А потом за тобой отправят копов, а среди них тоже меченые ходят. Не удивлюсь, если посильнее твоего.
Да как это получилось? Мы учились в одной школе, выросли в одном и том же районе, в одинаковых условиях, в компании одних и тех же людей, но Ксандер к двадцати годам превратился в такого рассудительного флегматика, что впору вешаться. Рядом с ним я чувствую себя гранатой, из которой пару секунд назад вырвали чеку.
Взорвется, и шагу не успеешь ступить. И чем больше я думаю о Моралесе, чем чаще вспоминаю маленькую Эмилию, тем хуже становится.
Несколько раз я моргаю, тупо глядя на обожженную стену. Почерневшие обои слезают на паркетный пол хлопьями, кое-где образовались мелкие дырки, еще и гарью воняет на всю комнату. Но черт бы с ней, с вонью. Что волнует меня гораздо больше, так это простая в своей гениальности мысль: я был слишком уж сильно привязан к сестре. Во всем Либерти-Сити, да что там, во всем мире, у меня не было человека дороже. Я видел ее совсем малышкой, заботился о ней с самого детства, а потом ее у меня отняли.
Быстро. Беспощадно. Совершенно незаслуженно.
И теперь привязанность отравляет все мое существо, не дает ни мыслить здраво, ни держать себя в руках. А может, виной тому чертова метка. Но разве не живут с метками и безо всяких вспышек ярости? Вон, взять того же Моралеса – меткой козыряет направо и налево, хотя и не делает ничерта. Едва ли его хоть что-то беспокоит в этой жизни. Нет, дело тут точно не только в метке.
Да и Ксандер прав. Во всем. Нужно прислушаться к нему хотя бы раз, пока не стало слишком поздно. Снова.
– Думаешь, поможет? – невесело усмехаюсь я и несколько раз сжимаю и разжимаю кулаки. Пальцы слушаются, с них больше не срывается пламя.
– Не узнаешь, пока не попробуешь. Уж по мелким Отбросам на районе точно никто горевать не будет. Я даже постою на стреме, если обещаешь не палить слишком уж активно, – говорит Ксандер куда веселее. Его будто бы забавляет сложившаяся ситуация, вот только взгляд выдает с потрохами: он до чертиков напуган и просто хочет убедиться, что я трону кого угодно, лишь бы не его.
Да черт бы побрал, неужели у меня настолько страшная морда? Или я кажусь совсем поехавшим, когда устраиваю фаершоу? К дьяволу все это.
Я больше не собираюсь держать себя в руках. Сегодня же ночью разворошу местное гнездо Отбросов и похороню мысли о маленькой Эмилии под их пеплом. Раз и навсегда.
Привязанность – слабость, которую я не могу себе позволить. Уж точно не тогда, когда намереваюсь рано или поздно подмять под себя весь Майами. Кто-то должен в конце концов поставить Моралеса на место, а вместе с ним и все остальные группировки.
Когда-нибудь они – все до единого – будут дрожать при одном только звуке моего имени. И вовсе не из-за того, что могут сгореть за пару секунд, если я пожелаю. Нет. Они будут дрожать от желания мне угодить.