Зря он это сказал, и до меня это доходит куда быстрее, чем до нашего старосты. Профессор Эллиот мгновенно меняется в лице и кривит изящные тонкие губы, а на шее даже сквозь водолазку отчетливо проступает кадык. Симпатично. Не мне об этом говорить, но кто-то только что попрощался с шансом сдать историю литературы в конце семестра. А то и не одного.

– Руки, мистер Тейлор, – чеканит профессор Эллиот совсем другим тоном: холодным и жестким, с яркими металлическими нотками; и в его глазах сверкает откровенная злость. – Раз уж с первого раза вы не поняли, я даже повторю: не пытайтесь трогать мисс Уильямс.

И Генри слушается. Отпускает меня и понуро отступает на несколько шагов в сторону, словно его не осадили, а как минимум треснули по лицу. Впрочем, от взгляда профессора и впрямь мурашки по коже, только я не могу утверждать, что мурашки эти от страха. Плечо противно ноет, голова снова кружится, а сосредоточиться на чем-то, кроме зазоров между отполированным паркетом, – все равно что совершить забег по лестнице на третий этаж и обратно.

– Прошу прощения, профессор, – кисло говорит Генри. – Но вас здесь тоже не должно быть. Правила такие.

– Увы, об этом в уставе академии не сказано. И на вашем месте, мистер Тейлор, я бы не рискнул говорить со мной в таком тоне. Кто знает, как изменятся после этого правила? Или как быстро для архитектурного факультета найдут нового старосту?

Генри со злостью сверкает глазами, его ноздри раздуваются от гнева – он смотрит то на меня, сжавшуюся у стены от страха, то на спокойного как удав профессора Эллиота, а затем резко разворачивается на каблуках ботинок и уходит. Хлопают двери его комнаты, и в коридоре воцаряется тишина. Лишь со стороны холла доносятся приглушенные голоса, да на втором этаже кто-то топает.

И что я должна сказать? О, спасибо, что спасли меня, профессор, будто мне и без того мало было ваших подачек. С чего это вы решили так обо мне заботиться? Что, хотите воспользоваться мной, прямо как мой поганый отчим? Боже, если я скажу ему хоть одно слово поперек, моя жизнь в академии тоже превратится в ад, только дьявола в нем будет два – профессор Эллиот и чертов Генри Тейлор.

– Он к тебе прикасался? – спрашивает он все тем же вкрадчивым тоном, но уже и вполовину не таким жестким. Скорее тягучим и нетерпеливым.

Да и когда это мы перешли на «ты»? Но задать этот вопрос я не решаюсь – ни этот, ни один из тех идиотских, что витают у меня в голове.

– Нет, все в порядке. Спасибо, профессор Эллиот. Не знаю, с чего вы заделались ко мне в ангелы-хранители, но, правда, спасибо.

А теперь ноги в руки и к себе, пока не случилось что-нибудь еще. Но, кажется, бежать уже слишком поздно.

– Замечательно. Пойдем, Ванда, я тебя провожу.

Какого черта? Вы всех студенток провожаете или я вытянула счастливый билет? А чего у вас губы подрагивают, будто вы только и думаете, как бы кому-нибудь врезать? Или кого-нибудь трахнуть. Боже, жизнь в Рокфорде меня окончательно испортила. И сейчас эта проклятая прошлая жизнь хлещет из меня, как вода из пробитой трубы.

Молчи, Ванда, только молчи, ради бога.

Почему он зовет меня по имени?

– Спасибо, – говорю я, когда мы выходим в холл.

И нервно сглатываю, когда вместо лестницы мы поворачиваем в сторону парадных дверей.

Удивительно, с какой покорностью Ванда следует за мной. Плетется позади, понурив голову и прикрыв чудесные карие глаза темными волосами. Единственная светлая – седая – прядь выделяется в теплом свете фонарей на аллее. До чего легко ею манипулировать: достаточно одного правильного слова, одного удачно пойманного момента, и моя милая муза уже совсем не та дерзкая выскочка, какую я видел на занятиях этим утром.

В половине десятого на улице лишь чуть прохладнее, чем в разгар дня, зато в воздухе уже чувствуется приевшийся за годы запах травы и тины, которой тянет из пруда на том конце академического парка. Ванда могла бы закричать, могла бы развернуться и уйти, позвать кого-нибудь из студентов или попытаться дозваться ректора. Тот наверняка сидит у себя в кабинете и ломает голову, как совместить расписание старшекурсников с теми дополнительными курсами, что они выбрали.

Мне тоже стоило бы об этом подумать, но разве я могу? Каждый короткий взгляд на милую музу пробуждает внутри желание украсть ее и увезти подальше от академии прямо сейчас. Плюнуть на прикрытие и работу, выбросить из головы глупую идею терпеть и ждать до последнего. Она ведь уже принадлежит мне, просто еще не знает об этом.

Ни о чем не знает.

– Прошу, – говорю я, приоткрыв перед дорогой Вандой парадные двери второго жилого корпуса.

И она послушно проходит внутрь, осматривается в просторном холле – тот ничем не отличается от такого же в студенческом общежитии. Второй жилой корпус построен для преподавателей, но заселен здесь лишь третий этаж, все остальное – рабочие кабинеты и небольшой кафетерий на первом этаже. Оно и к лучшему. В холле ни души, да и на лестнице никого – сегодня вечером только чужих глаз не хватало. Коллеги начнут задавать вопросы, а мне хочется до последнего оставаться для них нормальным человеком.