— Я кончаю, Ангел! Черт!

Мариана тоже на пике, горячо извиваясь вокруг моего пульсирующего члена, мы оба хрипло вскрикиваем и содрогаемся.

Вытаскивать уже поздно. Я всё равно пытаюсь, но в итоге просто пошатываюсь. Между нами льется горячая вода, обдавая наши лица, тела и стены. Мариана выгибается в моих руках, ее рот открыт, глаза закрыты, кожа блестит от пота и воды. Мои бицепсы и бедра горят, но я всё еще кончаю, мой таз судорожно дергается, член глубоко погружен и извергается.

Внезапно Мариана понимает, что происходит. Ее глаза распахиваются. Она кричит мне в лицо: — Скажи мне, что тебе сделали вазэктомию!

Ей-богу, не знаю почему, но я начинаю хохотать.

— Я что, похож на человека, который подпустит скальпель к своим яйцам?

Ее испуганное лицо говорит мне, что это неправильный ответ.

Я одариваю ее своей самой обаятельной улыбкой.

— Кажется, сейчас самое подходящее время обсудить, сколько детей, по-твоему, у нас должно быть.

В наступившей гробовой тишине я пытаюсь вспомнить, нет ли поблизости острых предметов.

***

— Мы будем это обсуждать?

— Нет.

— Ангел…

— Райан, не дави на меня. Не. Дави.

Мариана возвращается тем же путем, что и пришла. Мы в гостиной. Я на диване, а она протаптывает дыры в ковре. Достаточно сказать, что я уже не так сильно беспокоюсь о том, что могло или не могло произойти в душе, так сказать.

Я имею в виду, я не идиот. Это не идеальная ситуация. Если это вообще можно назвать ситуацией. Но это и не конец света.

Я люблю детей и всегда хотел стать отцом.

Если Мариана позволит мне прожить достаточно долго, чтобы стать им, что на данный момент под вопросом.

Наконец она перестает расхаживать взад-вперед и испепеляет меня взглядом.

— Мне нужно позвонить Рейнарду.

Беспокойство сжимает мой желудок.

— Что тебе нужно сделать, так это съесть что-нибудь. Я приготовлю нам…

— Нет, — резко говорит она, обрывая меня. — Не тебе решать, что мне делать.

Я встаю, делаю глубокий вдох и стараюсь говорить тихо и сдержанно.

— Я знаю, ты расстроена…

— Ты ничего не знаешь, Райан Тиберий Маклин, — язвительно говорит она, ее глаза тверды, как алмазы. — Ты точно ничего обо мне не знаешь, даже моей фамилии.

Мариана ждет, что я оспорю это, но, конечно же, я не могу. Она права.

Я не знаю ее проклятой фамилии.

Жар поднимается по моей шее.

— Не пойми меня неправильно. Я тебя не виню и беру на себя полную ответственность за то, что произошло в душе. Но мы должны четко понимать, что ты здесь не главный. Ты помешал мне украсть поддельный бриллиант и отдать его человеку, который убил множество людей за гораздо меньшие деньги, и за это я тебе благодарна. Но на этом мои обязательства перед тобой заканчиваются.

У меня такое чувство, будто меня ударили по лицу. Я делаю несколько медленных вдохов, чтобы успокоиться.

— Ладно, давай сбавим обороты. Ты через многое прошла. Ты устала и напряжена…

— Не смей относиться ко мне снисходительно, — огрызается она, сверкая глазами. — Я пережила больше, чем ты можешь себе представить, больше, чем может пережить большинство людей, и я выжила. Царапалась, кусалась и ела червей, когда приходилось, ела чертову грязь, когда больше ничего не было. Я выжила. Задолго до тебя, Райан, я выжила.

Ее лицо красное. Руки трясутся. Я никогда не видел ее такой злой.

— Ты не знаешь, что значит ничего не иметь, потому что ты родился в стране, где можно выступать против правительства, не опасаясь за свою жизнь. Ты родился в семье, где родители умели читать и писать и у них была возможность сделать жизнь своих детей лучше. Ты родился не в той культуре, где девочек ценили не больше, чем лошадей или коров, и они годились только для того, чтобы их покупали, продавали или заставляли работать. Ты не оставался сиротой в шесть лет, когда твоих родителей и почти всех, кого ты знал, убили во время ночного рейда. Ты не жил годами как животное в горах, грязный и голодный, прячась от партизан, которые продали бы тебя тому, кто больше заплатит, и выходя только по ночам, чтобы украсть что-нибудь в деревнях. Тебе не приходилось присматривать за сестрой…

Мариана резко замолкает, подавляя рыдание.

Я застываю от шока, услышав ее слова.

— Ангел, — выдыхаю я.

Она несколько раз тяжело сглатывает, вытирает глаза, затем расправляет плечи, поднимает подбородок и пронзает меня взглядом.