— Но ты сказал: «Однажды я убил человека».

— Я не нажимал на курок, но это была моя вина. Если бы не я, она была бы все еще жива.

Я закрываю глаза, чувствуя себя побежденной. Этот придурок не убийца. Он просто мучается от чувства вины за то, что не смог остановить какую-то безмозглую девицу, которая хотела покончить с собой! Как, черт возьми, я могу разрушить его жизнь с помощью этого?

Я не хочу слышать никаких нелепых подробностей, поэтому говорю: — Это может показаться ужасно грубым, но ты не можешь приписывать себе самоубийство другого человека. Во-первых, она должна была быть очень подавленной или, по крайней мере, психически неуравновешенной, чтобы даже подумать о том, чтобы сделать что-то подобное. Это не твоя вина, что бы между вами ни произошло. Люди постоянно переживают ужасные расставания и не предпринимают ничего столь радикального.

Его улыбка, наверное, самое печальное, что я когда-либо видела.

— Очень мило с твоей стороны так говорить. Но это моя вина. Она не была в депрессии. Она не была неуравновешенной. Она была идеальна. Мы были идеальны. А потом я все испортил. То, что она сделала, произошло из-за того, что сделал я. Причина и следствие, вот так просто. Ее смерть на моей совести. И я должен жить с этим знанием всю оставшуюся жизнь.

«Она была идеальна. Мы были идеальны».

Меня сейчас вырвет.

Я не знаю, что Паркер видит на моем лице, но что бы это ни было, это заставляет его разжать руки и сократить небольшое расстояние между нами. Он тянется к моему лицу, но передумывает и опускает руку.

— Я никогда никому не рассказывал эту историю, — хрипло говорит он.

Ну, что ж, рада за меня. Разве я не особенная?

Я скромно смотрю на пуговицы спереди на его рубашке.

— И я никогда никому не рассказывала свою историю. Так что, думаю, мы квиты.

— Технически это неправда.

Я поднимаю на него глаза.

— Кроме меня, еще три человека знают о твоем заболевании сердца, верно?

Я криво улыбаюсь.

— Вообще-то, если хочешь знать всю правду, их четверо. Раньше я не считала своего врача.

— Хорошо. Но ты понимаешь, что это значит, не так ли?

Легкая нотка юмора в его голосе заставляет меня одновременно опасаться направления, в котором он движется, и испытывать облегчение от того, что мы, возможно, миновали всю эту эмоциональную чушь.

— Что?

— Ты должна сказать мне то, чего больше никто не знает. Только тогда мы будем в расчете. — Он протягивает руку и гладит меня по щеке. Его голос понижается. — Пусть это будет что-то хорошее.

Мои брови приподнимаются.

— Лучше, чем состояние моего сердца? Как вы думаете, сколько у меня секретов, мистер Максвелл?

Впервые с тех пор, как мы вошли на кухню, его улыбка становится искренней.

— Я бы предположил, что вам нужен шкаф размером с самолетный ангар, чтобы спрятать все ваши скелеты, мисс Прайс.

Я ничего не могу с собой поделать и улыбаюсь в ответ.

— Это очень полезный талант – быть таким очаровательным, когда ты кого-то оскорбляешь. Мне обязательно нужно добавить это в свой арсенал.

Теперь он смеется. От этого звука у меня по рукам бегут мурашки. Паркер берет мое лицо обеими руками. Его голос понижается.

— Я думаю, твой арсенал и так достаточно богат.

— Ты опять начинаешь свои очаровательные оскорбления. Что мне с тобой делать?

Глаза Паркера горят. Его лицо близко к моему. Я борюсь с желанием прижать руки к его широкой груди, но вместо этого оставляю их свободно висеть по бокам.

— Ну вот, опять вы за свое, мисс Прайс, прямо как Скарлетт О’Хара. Что я вам говорил по этому поводу?

— Насколько я помню, мистер Максвелл, вы сказали, что Зена, королева воинов, была намного предпочтительнее моих прозрачных попыток казаться застенчивой. Может быть, мне проткнуть вас мечом насквозь?

Он с жадным вниманием следит за моими губами, пока я говорю. Один шаг ближе, и его тело прижато к моему. Я не могу отступать дальше; кухонная стойка прижимается к моей заднице.

Я в ловушке.

Невероятно интимным, сексуальным голосом Паркер требует: — Расскажи мне что-нибудь, чего о тебе больше никто не знает, Виктория. Ни твой врач. Ни твоя подруга Дарси. Даже твоя мать. Дай мне что-нибудь, что предназначено только для меня. И тогда мы будем квиты. И тогда мы действительно сможем начать.

У меня пересыхает во рту.

— Начать что?

Он проводит большим пальцем по моим губам.

— То, чего мы оба хотим.

— Чего именно? — Мой голос срывается. Глупый голос.