Мой приезд – это просчитанный риск. Хотя Паркер не уточнил, на какое благотворительное мероприятие он собирается сегодня вечером, другие варианты, которые Табби прислала мне по электронной почте, казались мне и близко не такими вероятными, как тот, на который он ежегодно жертвует миллионы. Наверное, я могла бы провести некоторую разведку, может быть, попросить Табби позвонить в офис Паркера и притвориться ассистентом из благотворительной организации, подтверждающим его бронирование, но, честно говоря, мне захотелось поиграть.

Двенадцать тысяч баксов кажутся неплохой сделкой, если дело заканчивается тем, что я отправляю мешок какашек своему смертельному врагу.

Но, увы, навозу придется подождать до другого раза, потому что я замечаю его, как только переступаю порог.

Вечеринка в самом разгаре. В этом году гала-концерт проходит в знаменитом ресторане Cipriani Wall Street, роскошном месте для проведения мероприятий с монолитными колоннами в стиле греческого возрождения и семидесятифутовым потолком с впечатляющим куполом, созданным знаменитым английский брендом Wedgwood13. Зал заполнен элегантно одетыми людьми, которые едят, смеются и пьют. Оркестр из десяти человек играет на возвышении с одной стороны танцпола, заполненного парами. Атмосферу вечеринки усиливает яркое фиолетовое освещение на стенах и огромные композиции из розовых орхидей, которые расставлены повсюду.

А там, в дальнем конце комнаты, у искусно расставленной подставки с пальмами в горшках, стоит Паркер. Он держит в руке бокал, выглядя как супермодель-убийца в идеально скроенном черном костюме и с зачесанными назад волосами.

Две молодые женщины стоят по бокам от него. Одна, чувственная блондинка, наклонилась так близко, что ее груди практически упираются в его руку. Другая, брюнетка, одетая в красную юбку, достаточно короткую, чтобы сойти за пояс, многозначительно хлопает ресницами, посасывая соломинку в своем напитке.

Паркер случайно поворачивает голову и смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются. Он медленно и тепло улыбается. Я вздергиваю подбородок и принюхиваюсь, как будто почувствовала неприятный запах, а затем отвожу взгляд, мысленно потирая руки от радости.

— Виктория.

Я поворачиваюсь на голос. Мое ликование улетучивается. Без всякого энтузиазма я говорю мужчине, стоящему передо мной: — Привет, Майлз.

Также известен как мистер Сорок секунд ярости.

Дерьмо.

Он высокий, красивый и потрясающе одевается. Надо отдать ему должное. Но от непристойного, облизывающего взгляда, которым он одаривает меня, у меня по рукам бегут мурашки. Не могу поверить, что у меня был секс с этим парнем. В нем есть все очарование открытой могилы.

Майлз подходит ближе, его глаза полуприкрыты.

— Ты не отвечала на мои звонки.

От него пахнет пивоварней. Я натянуто улыбаюсь, отодвигаясь.

— О, я просто была занята. Ты же знаешь, как это бывает. Тем не менее, рада тебя видеть. Приятного вечера.

Я поворачиваюсь, но он хватает меня за руку так внезапно, что я застигнута врасплох. Майлз грубо прижимает меня к своей груди и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.

— Ты была занята? Знаешь, когда меня в последний раз отшивали?

Я напрягаюсь и огрызаюсь: — Отпусти меня, Майлз! — Я пытаюсь вырваться, но не могу; он слишком силен.

Игнорируя мою просьбу, он сам отвечает на свой вопрос.

— Никогда. Никто не отшивает меня. Я, черт возьми, глава корпорации стоимостью в миллиард долларов! Никто не трахает меня, а потом оставляет в постели и уходит не оглянувшись, как будто я пятидесятидолларовая шлюха. Кем, черт возьми, ты себя возомнила?

Майлз смеется. Это уродливый, неустойчивый звук, который убеждает меня, что он пьян. Затем он ухмыляется.

— О, точно. Ты же стерва.

Мне хочется выдернуть руку и выцарапать ему глаза, но стоящая неподалеку пожилая пара пристально смотрит на нас, и я не хочу устраивать сцену. Здесь есть репортеры. Фотографы. Слухов о моей личной жизни и так достаточно в газетах.

Я говорю тихим голосом, предназначенным только для него: — У тебя есть две секунды, чтобы отпустить мою руку, прежде чем я ударю коленом по твоему крошечному, бесполезному члену. А теперь отвали.

Его пальцы так сильно сжимают мою руку, что я задыхаюсь от боли. Он рычит: — Ты фригидная пизда.

Затем внезапно Майлз оказывается распластанным задницей на полу.

Ощетинившийся, руки сжаты в кулаки, Паркер нависает над ним, свирепо глядя сверху вниз. Он говорит: — Еще одно слово, и ты очнешься в больнице. Или в аду.

Его голос спокоен. Лицо ничего не выражает. Но, о Боже, его глаза. В его глазах смерть. От этого у меня мурашки пробегают прямо по пальцам ног.

Не трепет страха. А трепет возбуждения, как будто я нахожусь на вершине безумно высоких американских горок, вот-вот перевалюсь через край и раскину руки в воздухе.

Почему? Потому что он заступился за меня.