Сглотнув комок, образовавшийся в горле, смотрю на него и жалею, что не могу вызвать в себе чуть больше злости и гораздо меньше желания почувствовать его рот на своем.

Мы смотрим друг другу в глаза, вечеринка забыта, толпа исчезла. Нет никого, кроме нас двоих, в нашем маленьком пузыре дисфункции.

Я шепчу: — Это татуировка с моим именем на твоем предплечье?

— Ты умеешь читать. Ты же знаешь, что это так.

— Просто проверяю. Я никому не говорила о «Тринадцати».

— Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

Эмоции в его глазах переполняют.

— Потому что ты — это все хорошее и истинное, и я доверяю тебе. Своим сердцем, своей жизнью, всем, что я есть, я доверяю тебе, Эмери. И я никогда никого не любил так сильно.

— Каллум. Черт возьми. — Я с трудом выговариваю слова, так я задыхаюсь.

Он берет мое лицо в свои руки и прижимается лбом к моему. Его голос звучит низко и настоятельно: — Давай начнем все сначала. Дай мне еще один шанс.

— С чего бы это?

— Потому что ты поклялась никогда меня не бросать. Потому что, несмотря на все мои недостатки, ты знаешь, что нам хорошо вместе. — Он прижимается к моим губам самым нежным из поцелуев. — И потому что ты любишь меня, милый маленький эльф, даже если не хочешь этого.

Я чертовски ненавижу, когда он прав.

Но поскольку мы — пара больших жирных лжецов, я смахиваю слезы с глаз, расправляю плечи и поднимаю подбородок. Глядя ему в глаза холодно говорю: — Я не влюблена в тебя. Ни капельки.

Наступает пауза, когда мир беззвучно вращается, а мое сердце бьется в такт.

Затем он улыбается одновременно со мной и прижимается своим ртом к моему.

Поцелуй долгий и страстный. Откуда-то сзади доносятся крики, но я не обращаю на них внимания. Когда мы отстраняемся друг от друга, оба задыхаемся, я говорю: — Ты владелец этого дома, не так ли?

— Да. Я подумал, что тебе здесь понравится больше, чем в Бель-Эйр.

— И это ты пригласил Дани и Райана на эту вечеринку, не так ли?

— Не вини их. Они чувствовали себя обязанными.

— Почему?

— Потому что я создал трастовый фонд для Мии и купил квартиру для отца Райана.

— Каллум?

— Да, дорогая?

— Никогда больше не делай ничего подобного.

— Не буду. Обещаю.

Когда я прищуриваюсь, он ухмыляется.

Это будет катастрофа. Я уже знаю, что так и будет. Когда такие лжецы, как мы, влюбляются, все остальное рушится.

Но, по крайней мере, сейчас мы падаем вместе.

Два месяца спустя

Отель Four Seasons на Мауи еще красивее, чем тот, что в Монтесито. Не то чтобы я много видела, потому что мы с Каллумом проводили большую часть времени с момента нашего приезда неделю назад в нашем номере.

Точнее, в постели в нашем номере.

— Перестань извиваться.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Ты можешь. И ты сделаешь это, иначе я не позволю тебе уйти.

— Почему ты всегда остаешься за главного?

— Потому что я твой хозяин.

— Нет, ты мое чудовище.

— Это то же самое. Еще раз заговоришь, и я переверну тебя и отшлепаю по заднице.

Я смотрю на него, но не произношу ни слова.

Его улыбка — это определение самодовольства.

— Хорошая девочка.

Лежа на спине в кровати, выдыхаю и пытаюсь расслабиться. Я связана по лодыжкам и запястьям, руки вытянуты вверх, а ноги раздвинуты. Я совершила ошибку, рассказав Каллуму, что думала, что веревки Киллиана — это что-то вроде бондажных приспособлений, и с тех пор он привязывает меня к мебели.

Он проверяет натяжение шнурка, привязывающего мою правую лодыжку к столбику кровати. Удовлетворившись, он проводит кончиками пальцев по моей икре до внутренней поверхности бедра.

Его прикосновение оставляет после себя искры. Когда вздрагиваю, его улыбка становится еще шире.

Он бормочет: — Мне нравится, какая ты отзывчивая. Молчи, или будешь наказана. — Он вводит в меня палец, и его глаза вспыхивают желанием, когда я наклоняю бедра и прикусываю губу.

В награду за выполнение указаний Каллум дарит мне свой рот.

Наклонившись, он проводит языком взад-вперед по моему клитору, пока он не начинает пульсировать, а я не дрожу от желания.

— Ни звука, — шепчет он, зная, что я уже близка к тому, чтобы разразиться громкими стонами.

Я так сильно прикусываю губу, что, наверное, идет кровь. Но я подчиняюсь ему. Единственный звук, который доносится до меня, — это звук моего неровного дыхания.