Мия кралась по окровавленным коридорам, укутавшись в такие глубокие тени, что почти ничего не видела. Тела. Повсюду. Задушенные и заколотые мужчины. Забитые до смерти собственными цепями или конечностями. Со всех сторон звенел шум убийства, в воздухе витало насыщенное зловоние потрохов. Мимо пробегали размытые силуэты, на полу рычали и извивались. Откуда-то издалека доносились крики, откуда-то, куда не пускала ее тьма.

Мия скользнула в Философский Камень как нож между ребер. В эту тюрьму. В эту скотобойню. Прошла мимо открытых камер в более тихие помещения, где двери были по-прежнему заперты, где скрывались тощие и изголодавшиеся заключенные, которые не желали испытывать удачу в «Снижении». Девочка сняла плащ из теней, чтобы лучше видеть, и сквозь прутья присмотрелась к тонким, как палка, пугалам, к этим призракам с опустевшими глазами. Она понимала, почему люди соглашались попытать счастья в ужасном гамбите Сената. Лучше умереть в бою, нежели от голода в темноте. Лучше встать и пасть, чем преклониться и жить.

Если только, конечно, с тобой не заперт четырехлетний сын…

Пугала взывали к ней, приняв за Бессердечное привидение, явившееся их помучить. С круглыми от отчаяния глазами Мия исследовала тюремный блок вдоль и поперек. И страх, несмотря на кота в тени. Они же должны быть где-то здесь? Не могла же донна Корвере потащить сына на бойню ради возможности сбежать из этого кошмара?

Или могла?

– Мама! – звала Мия со слезами на глазах. – Мама, это Мия!

Бесконечные коридоры. Беспросветная чернота. Глубже и глубже в тени.

– Мама?

– …Я обыщу другие коридоры. Так будет быстрее…

– Не уходи далеко.

– …Никогда не бойся…

По Мие пробежал озноб, когда Мистер Добряк ретировался по коридору. Мрак смыкался, так что она рывком сняла чадящий факел со стены, и тени заплясали. В животе похолодело, но девочка стиснула зубы и попыталась побороть неприятное ощущение. Дыхание участилось, она дышала так громко, как только осмеливалась.

– Мама?

Глубже в Камень.

– Мама!

Наконец она нашла дорогу в глубочайшую яму. Чернейшую дыру.

В место, которого никогда не касался свет.

«Не смотри».

– Миленький цветочек.

Девочка прищуренно вгляделась во тьму. Сердце сжалось от звука услышанного голоса.

– …Мама?

– Миленький цветочек, – раздался шепот. – Миленький-миленький.

Мия шагнула вперед с мерцающим факелом, всмотрелась между прутьев грязной камеры. Влажный камень. Гнилая солома. Смрад блох, дерьма и разложения. И там Мия увидела ее – свернувшуюся в углу, тонкую, как палка, одетую в лохмотья и с мокрыми спутанными волосами.

– Мама!

Женщина, поморщившись, прикрыла глаза рукой от света. Улыбка донны Корвере была желтой, хрупкой и слишком, слишком широкой.

– Миленькая, – прошептала она. – Миленькая. Но здесь нет цветочков, нет. Ничего не растет. Что она такое? – Широко распахнутые глаза вглядывались в тьму, избегая смотреть на лицо Мии. – Что она?

– Мама? – Мия медленно, неуверенно подошла ближе к прутьям.

– Нет цветов, нет.

Донна Корвере раскачивалась взад-вперед, прикрывая глаза от света.

– Их больше нет.

Девочка положила факел, присела на корточки. Глядя на дрожащий скелет за прутьями, она почувствовала, как ее сердце разбивается на миллион сверкающих осколков. Слишком долго.

Она ждала слишком долго.

– Мама, разве ты меня не узнаешь?

– Нет меня, – прошептала она. – Нет ее. Нет. Нет.

Женщина принялась царапать стены окровавленными пальцами. Мия увидела десятки отметин на камне, нанесенных сломанными ногтями и запекшейся алой кровью. Узор безумия, нацарапанный голыми руками донны Корвере. Счет бесконечному времени, которое она провела тут, гниющая заживо.

С их последней встречи прошло четыре долгих года, но не настолько долгих, чтобы Мия забыла красоту своей матери. Ум – острее, чем шпага дуэлянта. Норов сотрясал землю, по которой она ходила. Где теперь эта женщина? Женщина, которая удержала Мию, чтобы она не могла отвернуться, – заставляя ее хладнокровно смотреть, как отец дергается и извивается на конце веревки, в то время как само небо плакало.

Мия слышала голос Скаевы в своей голове, эхо той перемены, когда умер ее отец.

«И когда ты ослепнешь во мраке, милая Матушка Время заберет твою красоту, силу воли и глупую уверенность, что ты была кем-то больше, чем лиизианским дерьмом, разодетым в итрейские шелка».

Донна Корвере помотала головой, продолжая жевать свои грязные прядки. Однажды на этих смоляных волосах мерцали золото и драгоценности, а теперь путались блохи и гнилая солома. Мия просунула руку через прутья. Потянулась так далеко, как могла.

– Мама, это я, Мия.

На глазах выступили слезы. Нижняя губа задрожала.

– Мама, прошу, я люблю тебя.

Донна Корвере передернулась. Посмотрела сквозь окровавленные пальцы. В глубине ее глаз вспыхнуло узнавание. Наружу рвались остатки женщины, которой она была. Женщины, которую однажды боялся каждый сенатор. Ее глаза наполнились слезами.

– Ты мертва, – выдохнула она. – Я тоже умерла?

– Мама, нет, это я!