– Ты не туда смотришь, Габриэль, – со вздохом произнес он. – Может, Бог и наслал бурю, но дал мне весла, чтобы я греб к берегу. Может, Он и привел зимние снега, но дал нам руки, чтобы разжечь пламя. Ты кругом видишь страдания и не замечаешь радости у себя под боком. Проклинаешь Его за худшее, но не благодаришь за лучшее. Так чего ты, дьявол возьми, от Него хочешь? – Аарон пристально посмотрел мне в глаза. – Если бы нас с Батистом тогда не изгнали из Ордена, то нас не оказалось бы тут, когда вы с Астрид пришли, стучась в эти ворота. А я не стоял бы рядом с тобой, когда ты клялся в любви своей женщине, и ни за что не увидел бы, как ты рыдаешь, держа на руках новорожденную дочь. Останься мы тогда в Сан-Мишоне, и не открыли бы сегодня вам с Диор, когда вы подошли бы к замку, бредя сквозь снег. И если эта девочка – ключ к окончанию всех страданий, то разве мои страдания этого не стоят?

– Хочешь сказать, что не было иного пути доставить Диор туда, где ей положено быть?

– Хочу сказать, что я сумел с Ним примириться. Солнечный свет ценишь, только вымокнув под ливнем. Все неспроста, Габи.

– Брехня! – в гневе вскрикнул я. – Дело не в смысле, дело в воздаянии, Аарон! Он толкает тебя к греху, а когда ты нарушаешь Его проклятые правила, наказывает. Он заставляет тебя желать, а когда ты берешь, отнимает. Что за больной хрен так поступает?

– Такова плата за грех, Габриэль.

– Если это грех, то как он может породить благое? И кто дает этому благу расцвести на миг, чтобы потом вырвать его из земли? Изверг! Кузнец, который винит собственный клинок! Какая сволочь карает тебя, наказывая тех, кто тебя любит?

Я швырнул бутылкой в колесо Спасителя. Разбившись, она сорвала одно из креплений, и колесо покосилось.

– Не брат ты мне, сука! – яростно прокричал я.

Аарон осторожно взглянул на меня, хмуря красивый лоб.

– Мы сейчас обо мне с Батистом говорим? Или о тебе?

Я молча смотрел на святого дурня, что крутился над нами.

– Габриэль, где Астрид и Пейшенс?

– Ждут меня.

– Дома?

– Где же им еще меня ждать?

– Если они дома, то почему ты здесь?

– Надо одного короля убить.

– Восса?

– Восса, – прошипел я, будто яд сплюнул. – Когда Диор окажется в Сан-Мишоне, я поверну на восток и отправлюсь за головой этого выблядка. Покончу с ним раз и навсегда.

Аарон встал между мной и колесом, так что волей-неволей пришлось заглянуть ему в глаза.

– Габи, Фабьен Восс сидит в самом сердце легиона числом в десять тысяч. Величайшие армии и генералы отступили перед ним или просто пали. Никто из рожденных мужей или женщин не может убить Вечного Короля. Ты сам это знаешь. Это безумие. Любая попытка – самоубийство.

– И все же вот он я.

– Ты этого хочешь? Умереть? А как же семья? – Он крепко схватил меня за руку. – Габриэль, посмотри на меня. Где они? Почему ты их оставил?

– Забудь об этом, брат, – прорычал я.

– Габи…

– Забудь! – взревел я и ударил Аарона по руке. Схватил за грудки и швырнул на алтарь, навис над ним. – Хочешь ютиться до самого конца в этих своих обветшалых покоях? Ну и ладно! Хочешь до конца жизни молиться Богу, который тебя даже не слышит? Как пожелаешь! Но я не стану таиться во тьме, боясь спать, не стану распевать молитвы сволочи, которая величает себя Владыкой такого вот мира! Фабьен Восс умрет от моей руки! От моей крови, моей души, а не от Божьей, клянусь тебе!

– Я люблю тебя, Габриэль, – низко и с угрозой произнес Аарон. – Но лучше убери от меня руки.

В его жилах зашевелился хищник, дар крови Илон. Аарон был бледнокровкой, и я отпустил его, устыдившись себя самого – перемен, произошедших во мне. Я не мог смотреть на Аарона и опустил взгляд на руки. Прошептал:

– Прости меня.

– Мне не за что прощать тебя, брат, – ответил Аарон, кладя ладонь мне на плечо. – В тебе говорила боль. Мне страшно даже думать о причине, но спрашивать о ней я не стану, лишь бы не усугублять твоих страданий. Не стану и указывать, во что верить. Человек сам хозяин своему сердцу и наполняет его он сам. Но вот что я тебе скажу. И если прежде ты меня не слушал, то молю во имя всей любви, что ты питаешь ко мне, выслушай сейчас, ибо над тобой тень, брат. Я боюсь.

Он крепко сжал мою руку и посмотрел мне в глаза.

– Неважно, во что ты веруешь, важно верить хоть во что-то.

Я посмотрел ему в глаза, едва сдерживаясь, чтобы не сказать правду.

Ведь это значило бы признать все.

И прожить заново.

– Худший день, – прошептал я.

Ночь огласил бесстрастный звон, резкий, дребезжащий металлический лязг. Чары, окружавшие нас, спали, и зрачки у Аарона расширились, когда звучание сделалось тревожней. В ушах еще раздавалось эхо слов моего брата, но я вдруг понял, чтó слышу.

Аарон взглянул на меня, стиснув зубы.

– Тревога.

Я бросил взгляд на покосившееся колесо Спасителя, затем – на ожидавшую снаружи ночь и сквозь заострившиея зубы прошипел:

– Дантон.