Подъезжая к воротам охраны, притормаживаю и завожу байк в ближайшие кусты на тот случай, если кто-нибудь проедет мимо и узнает мой мотоцикл. Мне не нужно, чтобы кто-то звонил отцу и рассказывал ему всякое. Мои ботинки хрустят по гравию, когда я подхожу к зданию охраны. Билл, как обычно, стоит на страже, его лицо напряжено, а глаза следят за территорией. Билл — приятный парень, ему чуть за сорок, и он довольно хорошо сложен. Он устроился сюда пять лет назад, после того как таинственным образом исчез прошлый охранник.

Лезу в задний карман джинсов и достаю стодолларовую купюру. Протягиваю ее ему через маленькое окошко, и он качает головой, нахмурившись.

— Я уже говорил тебе полдюжины раз, парень, ты не обязан мне платить. Моя работа — открывать и закрывать эти ворота и следить за тем, кто входит и выходит. Я уже обещал тебе, что не скажу твоему отцу.

Дело в том, что я ему не верю. Я не доверяю никому, кто работает на моего отца. Если бы понадобилось, они бы бросили меня под автобус, как только их работа оказалась бы под угрозой. Деньги — это просто бонус, способ напомнить им о том, что нужно держать язык за зубами.

— Не пойми меня неправильно, Билл, но я никому не доверяю, включая тебя, так что возьми деньги и считай это своего рода гарантией.

Он знает, что к чему, но говорит одно и то же каждый раз, когда я появляюсь и протягиваю ему деньги. Он слегка колеблется, а затем быстро сует деньги в карман. Улыбаюсь и жду, пока он выскользнет из караулки и тихо откроет ворота вручную, чтобы пропустить меня.

Это не идеальная система, и она требует совпадения нескольких ключевых элементов, но усилия всегда стоят того, чтобы увидеть улыбку на лице моей матери.

Бегу по длинной подъездной дорожке и срезаю путь через задний двор к кухонной лестнице и маленькой двери. Она никогда не заперта, как и сегодня, когда я поворачиваю ручку и проскальзываю внутрь. Если кто-нибудь из персонала увидит меня, то ничего не заподозрит. Мало кто знает, как строго отец контролирует мои визиты.

Руки становятся липкими и я быстро вытираю их о джинсы. Прошло слишком много времени с прошлого визита, и я чувствую себя куском дерьма из-за того, что не повидался с ней раньше. Но из-за учебы, футбольных тренировок и моих обязательств перед Милл было трудно улизнуть.

Меня гложет чувство вины, пока иду по длинному коридору, ведущему в апартаменты мамы. Стены украшены фотографиями нашей семьи, нас троих. На снимках мы изображены как большая счастливая семья, но я то знаю, что это не так. Изо всех сил стараюсь не смотреть на них, когда прохожу мимо. Это все притворство, гребаная ложь. В конце коридора поворачиваю налево и захожу в ее крыло. Поскольку болезнь мамы прогрессировала, отец решил, что для нее будет лучше переехать в другое крыло, поэтому теперь они занимают разные части дома. Вероятно, для того, чтобы он в любой момент мог трахнуть одну из шлюх, которых приводит домой.

Во мне закипает гнев, но я подавляю его, когда вхожу в спальню. Не позволю своим мыслям о нем омрачить этот визит. Когда вхожу, медсестра бросает на меня взгляд и кивает, после чего идет к двери в другом конце комнаты, чтобы оставить нас наедине.

Не успеваю подойти к постели матери, как она заговаривает.

— Эндрю Брайан Маршалл, тебе лучше остановиться и объяснить, почему ты так долго не навещал меня. Знаю, учеба и футбол важны, но сама я не могу к тебе приехать. Может, я и больна, но я все еще твоя мать, или ты забыл об этом?

От резкости ее слов мне трудно испытывать что-то, кроме вины и стыда. Опускаюсь на стул рядом с ее кроватью и протягиваю к ней руку, нежно переплетая наши пальцы.

— Прости, мам. Не хотел заставлять тебя ждать так долго. Просто в университете все идет наперекосяк. Я не забыл про тебя. Как я мог так поступить?

Одариваю ее искренней улыбкой, которую приберегаю только для нее. Как всегда, без лишних слов, она кивает, словно прощая меня, и просто продолжает дальше.

— Что ты изучаешь в этом году? Кроме девушек и вечеринок?

Я фыркаю и ослабляю хватку, чтобы не мешать капельнице на тыльной стороне ее руки.

— Все не так. В этом году я президент Милл.

Ее брови взлетают вверх, и она одаривает меня слабой улыбкой. Ее темно-каштановые волосы с проседью, мягкими волнами рассыпаются по подушкам, когда она переворачивается на бок. По крайней мере, теперь они отросли. Это признак того, что мы движемся в правильном направлении.

— Ох, только не говори, что они все еще устраивают эту жуткую охоту в лесу? Я никогда по-настоящему не понимала, в чем ее привлекательность.

Мое лицо вспыхивает, и я на минуту опускаю взгляд на свои ноги. Неа. Не буду говорить с ней об этом дерьме. Я люблю свою маму, но должен где-то провести черту, не собираюсь вступать в разговор о своих поганых девиантных фантазиях.

— О, насчет этого я не уверен. А что насчет тебя? Как тебе новые лекарства? Кажется, они помогают?