– Ты можешь узнать, когда в последний раз использовался ее мобильный телефон? Или находится ли она сейчас в больнице?

– Ага, –  откликается Квест, как будто доставать чужие личные данные –  самая естественная вещь на свете.

А у меня появляется надежда: сейчас я, как никогда, близка к ответам. Хотя я еще не дочитала дневник Раньи, от Зейна мне известно, что она исчезла абсолютно внезапно.

– Последний звонок был сделан пятого июня. Продолжительность –  семь минут и сорок одна секунда. После этого… –  Нахмурившись, он что-то набирает на клавиатуре. –  Не было никаких звонков, сообщений или использования мобильного телефона. То же самое с онлайн-банкингом и дебетовой картой. Последняя активность наблюдалась третьего июня, и… вау…

– Что? –  любопытствую я, вставая со стула.

– Она сняла двадцать две тысячи семьсот восемьдесят австралийских долларов. Это последняя операция по счету. Как по мне, так она опустошила свой счет, а потом свалила.

То есть Ранья уехала по собственной воле?

– Можешь найти какие-нибудь отчеты или информацию из страховки о том, ложилась ли она в больницу?

Квест поворачивается ко мне лицом:

– Ну и вопросы ты задаешь. Дай мне две минуты.

Открывается новое окно. Его пальцы так обыденно летают по клавиатуре, что у меня кружится голова. Теперь ясно, как Демону удавалось находить меня повсюду. С помощью Квеста. Учитывая, как ловко Квест добывает сведения о людях, для Демона было детской забавой выяснить мой новый номер телефона, адрес, прочитать сообщения в чатах с другими людьми и отследить покупки в Интернете. Наверняка еще до того, как я щелкнула кнопку «Забронировать» на сайте авиакомпании, он знал, что я заказываю билеты в Австралию.

Проклятье! У меня не было ни единого шанса скрыться от него.

– Не-а. Никаких записей. Начиная с шестого июня нет данных ни об использовании карты частного медицинского страхования, ни о заведенной карточке в клинике, ни о перелетах внутри страны или за ее пределами, ни о предъявлении паспорта.

По мере того как программа строчит строчку за строчкой, отвечая на запрос Квеста, у меня все больше расширяются глаза.

– Ничего. Эта Ранья действительно исчезла. Либо… –  он откидывает голову назад, чтобы посмотреть мне в лицо своими теплыми, открытыми глазами, –  залегла на дно, как настоящий профи, что мне трудно себе представить в контексте школьницы, либо…

– Либо? –  продолжаю я.

– Либо она умерла, –  озвучивает он мысль, которая уже не раз приходила мне в голову.

В памяти сразу всплывают слова Мейли.

Умерла. Она умерла.

Ахнув, я отрываю взгляд от Квеста, чтобы снова посмотреть на дисплей. Умерла. Почему? Покончила с собой или ее убили?

Как она умерла? Почему Ричард и Джеки считают, что их дочь мертва, а Зейн надеется, что родители отреклись от его сестры и отправили ее в другую школу или клинику?

А если Мейли права, то почему Джеки и Ричард официально не объявляют о том, что их дочери больше нет в живых? Почему они скрывают этот факт?

Что, дьявол вас всех разбери, на самом деле случилось с Раньей?

Бездны человеческой души очень глубоки.

Порой даже глубже, чем самые страшные помыслы дьявола.

«28 апреля.

Я до сих пор не знаю, как это пережить. Как такое могло произойти. Что мне теперь делать. Черт! Черт! Моя жизнь –  полный отстой!

Я два часа проплакала в ванной, когда увидела тест на беременность. На всякий случай даже сделала второй. Оба показали одинаковый результат.

Я БЕРЕМЕННА!

Черт! Черт! Черт! Черт! Черт! Черт! Черт!

Что мне теперь делать?!

Если верить дурацкому тесту, я беременна уже больше трех недель. Речь может идти только о двух мужчинах. И ни от одного из них я не хочу иметь ребенка. Оба будут настаивать на том, чтобы я немедленно сделала аборт. Мне нельзя рассказывать об этом ни одному из них. Нет, ни при каких обстоятельствах.

Нужно самой найти способ избавиться от проблемы. Как-нибудь. Вот только как? С подругами я не могу об этом говорить. Они тут же поднимут меня на смех и посчитают дурой из-за того, что я недостаточно надежно предохранялась… хотя даже представить себе не могут… Они отвернутся от меня, растреплют об этом на каждом углу, опозорят меня.

Как же мне хочется, как сильно хочется, чтобы в моей жизни был хоть один человек, которому я могу об этом рассказать! Всего один. Маме говорить нельзя. Она сойдет с ума. Для нее нет ничего важнее репутации семьи. Если всплывет, что ее несовершеннолетней дочери кто-то зачал ребенка, она отречется от меня. Кроме того, я просто не могу об этом говорить. И она сразу же расскажет папе, а это… этого нельзя допустить.

Надо придумать что-то другое».