Где ты? Я в здании суда, чтобы засвидетельствовать, как вы подписываете бумаги. Барон будет здесь с минуты на минуту.

— О, черт, черт, черт.

Я засовываю телефон обратно в карман, прежде чем выпутаться из серебристых атласных простыней и выпрыгнуть из кровати. Прохладный воздух обдувает мою обнаженную задницу, посылая еще один приступ страха по позвоночнику. С каждым вздохом моя уверенность в том, что самые безумные моменты прошлой ночи были всего лишь сном, становится все слабее и слабее.

Расправляя пышный тюль своего платья на голой заднице, я безуспешно ищу свои туфли и носки. Решив пройти унизительный путь позора босиком, я на цыпочках крадусь к единственному выходу из спальни, сопротивляясь желанию по пути заглянуть в темный открытый шкаф. Как только я выхожу из комнаты, тихо закрываю за собой дверь и оглядываюсь в поисках пути к отступлению.

Но я останавливаюсь как вкопанная при виде открывшегося передо мной зрелища.

Это огромная гостиная, и окно, занимающее всю заднюю стену, притягивает меня к себе. Передо мной простирается долина, переходящая в прекрасные вершины, окружающие город.

Новый Орлеан был приключением, но приятно вернуться в Долину, даже если это ненадолго. После того, как я выйду замуж в эти выходные, мне придется жить с Монро в Нью-Йорке, и я, без сомнения, буду скучать по шумным вечеринкам в родном городе.

Несмотря на то, что дневной свет приглушает яркие огни, знаменитая улица Лас-Вегас-Стрип такая же притягательная. Эйфелева башня, пронзающая голубое небо, всегда была моей любимой, и днем, и ночью, а кто не любит водное шоу у фонтана Белладжио? Теперь он выключен, превращая искусственное озеро передо мной в зеркало...

Мой пульс учащается, когда я осматриваю окрестности, пока каждый ориентир не складывается в карту. Моя грудь сжимается, когда я медленно осознаю, что нахожусь внутри одного из немногих зданий в этом городе, которое для меня не совсем безопасно.

Отель Маккенонов.

Шум водопада в душе прекращается, заставляя меня двигаться. Я отрываюсь от окна, чтобы найти дверь в этом пентхаусе, и прохожу мимо предметов искусства и кожаной мебели стоимостью, должно быть, в тысячи долларов. Они великолепны, но обстановка слишком индивидуальна для обычного президентского люкса. Это означает, что тот, кто здесь останавливается, является постоянным жителем.

В отеле «Маккеннон».

Не очень хорошо смотрится на фоне «прошлая ночь, должно быть сон».

Когда я, наконец, вижу дверь, я проскакиваю мимо картины и хватаюсь за ручку...

Она не двигается.

Нахмурившись, я дергаю ее изо всех сил, но она снова не поддается.

— Что ты делаешь?

Ровный, глубокий голос заставляет меня замолчать. В нем слышится едва заметный ирландский акцент, и я знаю, что если бы я услышала его прошлой ночью, это либо выдало бы его личность, либо заставило бы меня возбудиться быстрее. Он намеренно скрыл это, чтобы обмануть меня?

Я медленно поворачиваюсь и вижу, что Кайан Маккеннон вопросительно смотрит на меня, приподняв темно-каштановую бровь.

Его слегка загорелая, покрытая татуировками кожа влажная после душа, и капли стекают по груди, стекая в каждую ложбинку его скульптурного тела. Одна капля воды, в частности, на мгновение прогоняет мою панику. Похоть занимает свое место, пока я наблюдаю, как капля исчезает на его поясе Адониса в белом полотенце. Наспех завернутая ткань - единственное, что на нем надето, как будто он понял, что я пытаюсь сбежать, и выбежал, чтобы остановить меня.

— Это действительно был ты. Я думала, это был сон, — шепчу я.

На его губах появляется улыбка, и я внезапно остро осознаю, что на мне нет трусиков.

— Секс со мной так хорош, что кажется сном, да? Думаю, тебе есть о чем мечтать до конца наших дней.

— До конца наших... — Мой голос срывается, и я трясу головой, избавляясь от очень хороших воспоминаний, пытаясь прервать ход своих мыслей.

Когда я снова сосредотачиваюсь на нем, Кайан хмуро смотрит на меня.

— У тебя болит горло.

— Нет, не болит, — вру я, сглатывая, чтобы это не звучало так, будто я говорю сквозь землю.

— Болит. Я точно могу это сказать. Ты приняла ибупрофен, который я оставил для тебя?

Он делает шаг ко мне, отчего я отлетаю к двери, и тычу пальцем в воздух.

— Не беспокойся о моем горле. Важно то, что я не помню, как здесь оказалась. Ты накачал меня вчера вечером?

— Я сделал только то, что должен был. Ты не оставила мне выбора. Поверь, могло быть и хуже.

Он поднимает руку, как будто я дикий зверь, которого ему нужно успокоить, и меня раздражает, что его нежный тон действительно работает.

Но затем его слова доходят до меня.