— Двенадцать змей, — бормочу я. — Пять покрыты серо-зеленой чешуей, одна белая. Я предполагаю, что те, что без чернил, обозначают имена в твоей песне, которые еще остались?

— Ага. — Она поворачивает руку в тусклом свете, отчего кажется, что белая змея мерцает. — У меня уже назначена встреча, чтобы заполнить еще две. Теперь, когда я знаю, что ты убил капо, я попрошу твоих кузенов добить и его тоже.

Безумно думать, что Роман, Тьеро и Рейз знали Тэлли раньше меня. Она была здесь все это время, на моей улице, не меньше. Я был слишком ослеплен горем и местью, чтобы видеть, что человек, которого я оплакивал, всегда был прямо передо мной. Я проведу остаток своей жизни, наверстывая упущенное.

Мой большой палец касается единственной белой змеи.

— А эта? Почему она не серо-зеленая, как другие?

Ее лицо смягчается.

— Ее простили.

Мне требуется мгновение, чтобы прокрутить песню в голове, прежде чем я шепчу ответ вслух.

— Антонелла.

Тэлли кивает.

— Она притворилась, что я умерла. Отвела меня к моим nonni. Тогда Тони и Джио спасли меня, доверившись тому клиенту, который был врачом. Вся эта секретность сохранила мне жизнь, но у меня остались шрамы, а Антонеллу все равно убили.

У меня кровь стынет в жилах.

— Убили? Нет, у тети Антонеллы случился инсульт...

Лицо Тэлли смягчается от сочувствия.

— Я слышала тебя на том ужине, Сев. Ты знаешь, что случилось с твоим отцом. Почему бы этому не случиться и с Антонеллой?

— Ты думаешь... — Я делаю глубокий вдох. Она подтверждает страх, который я лелеял долгое время, тот, который я боялся высказать вслух, боясь, что принятие такой возможности сделает это правдой.

— Я не думаю. Я знаю. Есть причины, по которым Винчелли так долго держали поблизости своего подглядывающего садовника. Он не только знал все о растениях, которые там росли, но и, без сомнения, знал, для чего они использовались.

— Что ты имеешь в виду?

Она прикасается к моей щеке, и я чувствую, как сочувствие перекатывается от нее в мою грудь.

— Твоя мать всегда прикладывала руку к этому саду, особенно к оранжерее. Она посадила там одни из самых смертоносных цветов в мире, и она до сих пор это делает, если судить по тому букету, который был вчера вечером. Болиголов, змеиный корень, олеандр, паслен. Последнее — паслен, или atropa belladonna — держу пари, Клаудио заказал для Антонеллы.

Последствия крутятся у меня в голове, но я не могу собрать воедино полную картину.

— Но... почему? Зачем ему понадобилось убивать ее?

Тяжелый, печальный вздох Тэлли вырывается из моей груди.

— Я то приходила в сознание, то теряла его, но смутно помню, как Антонелла сказала Клаудио, что я мертва. Только что я была в саду Винчелли, а в следующее мгновение оказалась на коленях у Антонеллы посреди кладбища Святой Екатерины. Она крепко прижимала меня к себе, вероятно, для того, чтобы никто больше не знал, что я жива. Когда пришло время опустить меня в могилу, она приказала садовнику оставить ее в покое и вместо этого отвела меня к nonni. Я не знаю, что произошло после этого, но моя теория заключается в том, что Клаудио счел поведение Антонеллы подозрительным. Он не доверял ей, поэтому приказал убить ее, и сделал это одним из самых дерьмовых возможных способов. Яд из сада, который она так любила.

Ярость обжигает меня изнутри, но одно слово выплескивается наружу.

— Яд... Винни сказал, что моего отца тоже отравили.

— Сев... Я должна тебе сказать. Я была тем, кто поставил цветочную композицию твоей матери на стол за ужином тем вечером. Мне очень жаль... Но я не думаю, что Клаудио был единственным, кто стоял за этим приказом.

Ужас наполняет мой желудок, когда я вспоминаю букет, которым так гордилась моя мама.

— Наперстянка?

Она кивает, уткнувшись мне в грудь.

— Digitalis lanata. Из нее делают сердечные препараты... Дигоксин.

— То самое лекарство, от которого, по словам моей матери, умер мой отец. Черт.

— Мне очень жаль, Сев.

Я хочу разозлиться, но после всего, что я узнал за последние сорок восемь часов, то, что моя мать убила моего отца, скорее подтверждает, чем разбивает сердце. Я ненавидел ее долгое время. Я говорил себе, что это из-за ее выходок, но, думаю, часть меня знала.

— Она отреагировала не так, как я думал, она должна была. Я знаю, что горе у всех разное, но она прыгнула в постель к моему дяде меньше чем через несколько недель. Она утверждала, что защищала меня от Клаудио, но я ни на секунду не верил, что это был ее единственный мотив. Я ненавидел своего отца, но он все еще был моим отцом. Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы убил ее за то, что она убила его только из принципа. Но она моя мать. Как бы сильно я ни желал ее смерти… Я не думаю, что смог бы сделать это сам.

Тэлли молчит во время моего признания, но когда я возвращаюсь к ее белой татуировке, она, наконец, снова заговаривает.