— Хотел бы я. Но я не знаю…, — он продолжает качать головой, как будто не знает, что делать, чтобы изменить свои обстоятельства.

— Иди к ним, — говорю я, указывая на остальных. — Иди и попытайся. Кто знает, возможно, ты удивишься.

Кажется, Микеле мгновение обдумывает мои слова, а затем с энтузиазмом кивает.

— Ты прав. Спасибо, — он быстро улыбается мне, прежде чем направиться в гостиную.

— Я и не знала, что ты так хорошо ладишь с детьми, — раздается голос у меня за спиной. Джианна подходит ко мне, неся две тарелки с едой. Протянув мне одну, она начинает есть из своей.

— Микеле уже молодой человек. Пусть ведет себя соответствующе, — ворчу я, немного раздраженный тем, что она подслушала наш разговор.

— И да и нет, — тихо говорит она, не сводя глаз с мальчиков.

Микеле что-то говорит толпе, и мы оба ждем результата, почти затаив дыхание. Наступает напряженный момент, когда мальчики, кажется, обсуждают, принимать ли его в свои ряды, но Раф ласково похлопывает его по спине, приглашая поиграть с ними.

— Он не такой, как все, — признается Джианна с грустной улыбкой. — Я пыталась помочь ему, как могла, но отсутствие материнской фигуры очень сказалось на нем. После всего, через что он прошел, — качает она головой. — Когда дети его возраста одевались в костюмы супергероев, он лежал в больнице, его голова была обрита, рука подключена к капельнице. Он так и не смог пройти через обычные этапы, которые проходят дети. И я боюсь, что это наложило на него отпечаток… безвозвратно.

— Ты хорошо с ним справилась, — осторожно похвалил я. — Ты слышала, что он сказал. Он солгал о своих друзьях, чтобы не расстраивать тебя.

— Он душка. Но это не мешает мне беспокоиться о нем. Тем более, что и мой отец, и Козима, кажется, забыли о его существовании.

Мы едим в тишине, наблюдая за тем, как они продолжают играть, Микеле постепенно становится более интегрированным в их группу.

— Спасибо за то, что ты ему сказал. Он должен был это услышать, — она быстро сжимает мою руку и возвращается на кухню мыть посуду.

Вскоре появляется Козима. Однако время для этого совершенно неподходящее, поскольку мальчики играют в подобие рестлинга.

Раф и Микеле развлекаются, имитируя драку, но не нанося друг другу ударов, когда в комнату врывается Козима. Она бросает взгляд на происходящее перед ней и кричит во всю мощь своих легких, чтобы они прекратили.

Не дожидаясь этого, она бросается к Рафу и оттаскивает его от Микеле.

Микеле выглядит растерянным, он переводит взгляд на свою мачеху, пытаясь объяснить, что это был не настоящий поединок.

— Разве я тебе не говорила? Не трогай его! — Кричит она на Микеле, прежде чем дать ему пощечину — достаточно сильную, чтобы повалить его на землю.

— Что… — раздается голос Джианны, когда она спешит на место происшествия.

— И ты, — обращается Козима к Джианне. — Кто дал тебе разрешение на это? Неужели все просто смотрели, пока это чудовище, — выплевывает она, — било моего сына?

— Он не бил его. Они играли, — пытается объяснить Джианна, в то время как Раф и Микеле возражают, что они действительно играли.

— Ты можешь думать, что это была игра, — ругает она сына, — но это не так. Он хочет причинить тебе боль, но я ему не позволю, — продолжает она, и в ее словах сквозит чистая злоба.

Прекратив вечеринку, она приказывает Рафу идти в свою комнату, а затем снова поворачивается к Микеле.

Понимая, что она не остановится на одной пощечине, и что Джианна может не справиться с ней в одиночку, я вмешиваюсь.

— Мэм, вам нужно отойти, — говорю я, становясь между ней, Джианной и Микеле.

— Кто ты такой, а? Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать? Он причинял вред моему сыну! — кричит она на меня.

— Они играли, — объясняю я спокойным тоном.

— Нет! Он чудовище, и он не имеет права трогать ни одного волоска на теле моего сына. Ты слышишь меня? — она показывает на Микеле, ее глаза выпучились. — Держись подальше от Рафаэло, или я сделаю так, что ты больше никогда не увидишь свет.

— Серьезно, Козима? — Джианна закатывает на нее глаза. — Ты думаешь, что можешь приказывать всем вокруг только потому, что каждую ночь раздвигаешь ноги для моего отца? — Она поднимает бровь, и оскорбление попадает в цель, так как Козима становится красной от гнева.

— О, это просто чудесно. Кто кого называет шлюхой, Джианна? По крайней мере, я раздвинула ноги только для твоего отца. Кто знает, сколько их уже побывало в тебе, — парирует она.

— Иди в свою комнату, Микеле, — обращаюсь я к мальчику, призывая его уйти, чтобы не слушать, что сейчас начнется. Это никогда не заканчивается хорошо, когда Козима и Джианна начинают спорить, и Микеле не должен слышать, что Козима говорит о его сестре.

— Но… — его глаза переходят на Джианну, и я вижу его тихое желание защитить ее, даже когда он сам стал мишенью для ее злобы.