Как и я ничего не знаю о нем.

Тот, кто достал из меня практически все секреты. Тот, кто шепчет мое имя так, словно оно удивительное. Тот, кто заставил влюбиться, не показывая своего лица и не рассказывая своего имени. Это один человек?

Аарон Кинг и он – один гребаный человек?

Я пытаюсь соединить все детали воедино, но мысли разбегаются, и, учитывая то количество алкоголя, что я выпила, поразительно, что я вообще держусь на ногах. Аарон полностью игнорирует то, что происходит вокруг, он стоит возле входа, оперевшись о каменную стену, и смотрит.

Мать твою, Аарон смотрит на меня. Так же, как смотрит он. Или мой заторможенный мозг слишком отравлен алкоголем, чтобы мыслить рационально?

В ответ на мой пристальный взгляд Аарон-мать-твою-Кинг поднимает бровь, удерживая между губами сигарету. Он достает зажигалку и закуривает, делает несколько глубоких вдохов, вдыхая дым с прискорбной сосредоточенностью.

Тонкий шлейф ударяет в мое лицо. Он не курил при мне с тех пор, когда я сказала, что меня воротит от запаха сигарет.

Это не один и тот же человек.

Это не он.

Пожалуйста, пусть мне просто показалось. Пусть я напилась до такой степени, что мне мерещатся галлюцинации. Только, пожалуйста, пусть это будет не он…

Несмотря на резкую боль, пронзающую меня при одной этой мысли, мне нужно убедиться. Прямо сейчас. Если он играл со мной как с гребаной куклой, если он врал все это время, мне нужно знать. Иначе я сломаюсь окончательно.

В тот момент, когда спор Эми и Эрика сходит на нет, Катерина берет ее за локоть и просит меня подождать возле бара. В другой момент я бы пошла с ними, подержала чертовы волосы, пока Эмму будет тошнить от смешения пива и крепкой текилы, но правильной Элеонор Смит больше нет.

Вместо нее осталась пустота, отсчитывающая секунды.

Раз, два, три…

Девушки скрываются в толпе под отвратительные крики Боулмена.

Четыре, пять, шесть…

Рыжая голова Эммы мелькает в дальнем коридоре, ведущем в туалет.

Семь, восемь, девять…

Боль распространяется по моей коже и оседает на сжавшихся легких, когда я говорю ему:

– Иди за мной.

Десять.

– Охуеть, неужели певчая птичка запала? – Эрик свистит мне вслед, но к черту его, я даже не обращаю внимания. Тошнота забивает мое горло, пока внутренности сжимаются все сильнее. – Вау, малышка, я готов присоединиться к вашей вечеринке. Ну, или скажи мне потом, сколько дюймов у него член!

Я дохожу до дверей, а затем вылетаю на улицу, запинаясь и пошатываясь.

Это не он. Это не он. Это не он.

Ледяной воздух пробирает до самых костей, я обнимаю себя руками больше для того, чтобы успокоиться, чем согреться.

Это не он. Это не он. Это не он.

Это не он. Это не он. Это не он.

Это не он. Это не он. Это не он.

Я перехожу на бег и вскрикиваю, когда вдруг раздается громкий звук тормозов. Яркий свет фар ослепляет меня, и прежде чем я успеваю увернуться, чьи-то пальцы скользят по моей руке, оставляя мурашки на коже, а затем дергают, заставляя меня задыхаться.

На мои плечи опускается тяжелая куртка, а после Аарон обхватывает мою шею.

– Ты больше никогда не будешь пить, Элеонор. Не теряйся в своих ебучих мыслях, когда идешь по улице. Ты поняла меня? – чужой британский акцент ударяет больше любой пощечины.

Тяжелый мужской запах оседает на легких, его взгляд сталкивается с моим. Он злой и темный, и в нем нет ни капли теплоты, которую он показывал, когда играл со мной в оранжерее.

Это не он.

Я пытаюсь оттолкнуть его руку, но он только сильнее сжимает пальцы.

– Не трогай, – мои губы дрожат, а в груди нарастает напряжение. – Не трогай меня… Не трогай меня!

Аарон смотрит, придавливая меня к земле своим взглядом, а потом медленно убирает ладонь с моей шеи.

Я делаю шаг назад, и еще один, и еще, пока он следует за мной, как чертов хищник.

– Не надо…

– Эль.

– О боже… нет… нет…

Мне так больно… У меня кружится голова и болит место в груди – там, где бьется сердце. Я тру его в тщетной попытке избавиться от боли, но она не проходит.

– Что случилось?

– Это ведь не ты? Это не ты, верно?

– О ком ты говоришь, Элеонор?

Аарон делает очередную попытку поймать меня, но я вытягиваю руку вперед и кричу, чувствуя, как злость охватывает каждый дюйм моего тела:

– Не трогай меня, мать твою! Только он может касаться меня.

Его выражение лица ожесточается. Тот же взгляд, тот же голос – только акцент другой. Он ведь не мог быть настолько больным ублюдком, чтобы подделывать даже свою речь?

Мое зрение становится расплывчатым, я растерянно касаюсь мокрых щек. Дерьмо, почему все так кружится…

– Я понял. Я не трогаю тебя, – он медленно приближается и говорит это так осторожно, что его слова едва различимы: – Видишь? Пойдем в машину, Эль.

У меня сжимается горло, когда я выдавливаю в его лицо: