Он оставляет меня на краю кровати и направляется к полоске света, как будто знает, что мне нужна минута, чтобы сориентироваться. Я слышу, как скрипит кран, льется вода. Долгое время я просто стою в тускло освещенной комнате, пока не преодолеваю саму себя и не присоединяюсь к Роуэну.

Ничего не говорю, останавливаясь у туалетного столика, смотрю на свое отражение и пытаюсь прогнать слезы, несмотря на сильное жжение в глазах и комок в горле. Темно-фиолетовые синяки залегают в уголках глаз, след ботинка Харви Мида еще ярче отпечатался на моей коже, чем когда я впервые увидела его в машине. Засохшая кровь виднеется на ноздрях. Нос болит и распух. Однако, к счастью, он не сломан. И это хорошо, потому что я и так выгляжу как сгоревший мусор, и мне не нужен сломанный нос в придачу.

— Готово, — говорит Роуэн, выключая воду. Когда я не отвечаю, он подходит ближе, его отражение останавливается на периферии. Я не отрываю глаз от своего изуродованного лица. — Попрошу Роуз помочь тебе.

— Нет, — шепчу я. Слезы собираются на ресницах, несмотря на все мои усилия сдержать их. — Ты.

Роуэн не двигается с места какое-то мгновение, которое кажется очень напряженным. Когда он приближается, то встает у меня за спиной, его пристальный взгляд настолько прикован к моему отражению, что я чувствую это сквозь стекло.

— Красивая.

Недоверчивый смешок, который больше похож на рыдание, срывается с моих губ.

— Я дерьмово выгляжу, — говорю я, когда падает первая слеза. Знаю, что меня не должно это волновать так сильно. Это же временно. Через несколько недель станет лишь воспоминанием, возможно, даже забавным. Но не могу притворяться, что мне все равно, как бы ни старалась. Может быть, я просто устала от боли, стресса и долгих часов в дороге. Или, может быть, мне просто трудно принять тот факт, что моя уязвимость не просто заперта внутри. Он смотрит на мир в полном цвете. Она с радостью смотрит на него.

— Для меня ты прекрасна, — говорит Роуэн. Протягивает руку из-за моей спины, чтобы большим пальцем стереть слезу. Следующий пассаж его ласки следует за появлением синяка у меня под глазом. — Вот этот цвет, сколько вещей такого же цвета? Это редкость.

Он снова касается моего синяка, его прикосновение такое мягкое, что я не чувствую боли. У меня дрожат губы. Еще больше слез наворачивается на глаза.

— Баклажан, — говорю я дрожащим голосом. — Это самый ужасный овощ.

Хриплый смех Роуэна согревает мою шею и посылает ток по коже.

— Не правда. Сельдерей — самый отвратный.

— Но баклажаны чересчур мягкие.

— Точно не по моему рецепту. Обещаю, тебе понравится.

— У меня лицо цвета баклажана. По сути, как и цвет члена. Смазливая физиономия члена с логотипом Кархартт.

Роуэн убирает волосы с моего плеча и нежно целует в щеку. Мне не нужно видеть его отражение, чтобы почувствовать улыбку, когда его губы задерживаются на моей коже.

— Не помогло. Позволь попробовать еще раз, — говорит он с теплым весельем в голосе. Другой рукой обнимает меня, расстегивая первую из двух застежек на моей перевязке. Моя гримаса боли встречена еще одним поцелуем. — Этот цвет не напоминает мне баклажан, как ни говори. Скорее, ежевику. Самая лучшая ягода, если хочешь знать мое мнение. Еще ирисы. У них самый лучший аромат из всех цветов. Еще напоминает мне о ночи, как раз перед рассветом. Самое лучшее время суток, — вторая пряжка со щелчком расстегивается, и я закрываю глаза от боли, когда Роуэн снимает повязку с моей руки.

— Но…

— Ты для меня — все самое лучшее, Слоан. Неважно, сколько синяков у тебя в сердце или на коже.

Когда я открываю глаза, то не вижу своих отметин. Дело не в шишках, не в царапинах и не в крови. Темно-синие глаза Роуэна сливаются с моими, рука обхватывает меня за талию, другая — медленно выводит узоры на коже.

Я кладу свою здоровую руку поверх его, обхватываю пальцами костяшки его пальцев там, где шрамы пересекают кость крест-накрест. Затем убираю его руку, и мой внимательный взгляд улавливает каждый нюанс выражения его лица. Я веду его пальцы к верхней пуговице моей рубашки и опускаю свою руку на напряженные мышцы его предплечья.

Мы не обмениваемся ни единым словом. Просто непоколебимо смотрим друг на друга в зеркале.

Роуэн расстегивает первую пуговицу. Вторую. Третью. Четвертая находится ниже моей груди. На пятой видна верхняя часть живота. Шестая — возле пирсинга на пупке. Он по-прежнему не сводит с меня глаз, расстегивая седьмую и восьмую. Кусочек кожи моего тела светится в свете, который льется на нас из окна.

Мой пульс учащается. Я могла бы увидеть его на своей шее, если бы захотела отвести взгляд. Но не могу. Продолжаю смотреть, когда пальцы Роуэна обхватывают край рубашки.

Он распахивает ее, подставляя мою грудь теплому воздуху. Затем проделывает то же самое с другой стороной. И все же наши взгляды по-прежнему прикованы друг к другу. Только когда я сглатываю и поднимаю брови, он, наконец, опускает взгляд на мое тело.

— Господи… — шепчет он. — Слоан…