— Давай же, Черная птичка. Адреналин скоро выветрится, и тогда плечо правда начнет болеть. Нам лучше сжечь это место дотла и убираться отсюда, пока упорхнувшая птичка не позвала на помощь. Потом заберем вещи в мотеле и отправимся в путь.

Я беру за руку Роуэна, и он поднимает меня на ноги. Шрам на его губе немного светлеет, когда он улыбается мне сверху вниз. Мой взгляд блуждает по его лицу, и я хочу запомнить каждую деталь, от его темных бровей до темно-синих глаз и едва заметных морщинок, до крошечной родинки на скуле и блеска его мокрых волос. Больше всего я хочу запомнить тепло его поцелуя, когда он прижимался своими губами к моим.

Слишком быстро он отстраняется, но держит меня за руку и ведет к дому.

— В путь, — говорю я, и его слова, наконец, всплывают на поверхность из-за прилива адреналина. — Куда?

— В Небраску. К доктору Фионну Кейну, — говорит он. — Моему брату.

РОУЭН

Слоан спит рядом со мной на пассажирском сиденье, ее тело укрыто одеялом, которое я украл в отеле, черные волосы разметались по опухшему плечу. Бретелька лифчика удерживает пакет со льдом на месте сустава, и, хотя я знаю, что лед, скорее всего, растаял час назад, у меня не хватает духу сменить его, боясь разбудить.

Когда смотрю на нее, не могу отделить одну эмоцию от других. Все они переплетаются, когда я думаю о Слоан Сазерленд. Страх сливается с надеждой. Забота с контролем, с завистью, с грустью. Все сразу. Даже желание отключить это чувство сталкивается с необходимостью его лелеять. Все это целиком поглощает меня.

И растет с каждым мгновением. Слоан проникает в каждую мысль. Когда мы врозь, ее отсутствие невыносимо. Я беспокоюсь за нее. Мечтаю о ней. А вчера я чуть не потерял ее. Убийство связало нас воедино, и это принуждение, без которого ни один из нас не может жить. Эта потребность, а теперь и игра поглощают меня так же сильно, как и она сама.

Одержимость подталкивает меня к обрыву, с которого я обязательно упаду, и, возможно, падению не будет конца.

Слоан шевелится и стонет, и мое гребаное сердце начинает бешено колотиться. Может быть, оно не замедлялось с того первого дня, когда она вышла из туалета у Бриско с мокрыми волосами, раскрасневшейся, веснушчатой кожей и в футболке «Пинк Флойд», завязанной на талии. Каждый раз, когда я думаю о ней, сердце напоминает, что, в конце концов, я не мертв внутри, как думал.

— Полегче, Черная птичка, — говорю я, когда она снова стонет, на этот раз больше похоже на хныканье, от которого у меня скребут внутренности. Я кладу руку на бедро Слоан, возможно, чтобы успокоить не только ее, но и себя. — Еще несколько часов.

Она ерзает, жмурит глаза, с каждым движением у нее мурашки бегут по коже. Одеяло спадает до талии, когда она выпрямляется, но не замечает этого, и когда я снова натягиваю его, она одаривает меня слабой, благодарной улыбкой. Я передаю ей бутылку воды и горсть обезболивающих, зная, что она попросит.

— Чувствую себя как в аду, — говорит она, снова закрывая глаза, глотая таблетки. Когда я отвечаю задумчивым «хм», она бросает на меня косой взгляд. — Можешь сказать.

— Что сказать?

— Что я ужасно выгляжу.

Я хихикаю, и ее глаза сужаются.

— Не буду говорить. Ни за что, черт возьми, — я оглядываюсь на дорогу, замечая пролетающую сороку, стараясь сосредоточить свое внимание на горизонте, хотя тяжесть пронзительного взгляда Слоан ощущается как горячее клеймо. — Что? Я считаю, ты прекрасна. Злобная, раненная богиня мести.

Слоан фыркает.

— Богиня мести своей задницы, — я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы заметить одно из ее эпических закатываний глаз. Прежде чем я успеваю остановить ее, она опускает козырек над лобовым стеклом и смотрится в зеркало.

Маленькая машина наполняется визгом.

— Роуэн…

— Не так уж плохо, если привыкнуть.

— Привыкнуть? У меня на лице ебучий отпечаток ботинка, — она наклоняется ближе к крошечному зеркалу, поворачивая голову из стороны в сторону, осматривая синяки в виде отчетливых следов подошвы и два черных полукружка под нижними ресницами. Когда Слоан поворачивается ко мне, ее глаза наполняются слезами.

— Черн…

— Не птичкай мне. Этот ублюдок поставил печать на мой гребаный лобешник. Даже видно логотип Кархартт, — гундосит она, двигается ближе к зеркалу, потом снова поворачивается ко мне, слеза скатывается по ее ресницам, когда она наклоняется над центральной консолью и указывает на круг в центре своего лба. — Видишь? Здесь. Кархартт. Почему нельзя ударить, как нормальный человек?

— Наверное, потому, что он не был нормальным человеком, любимая. Я думал, бензопила уже все за него сказала, — я вытираю одну из ее слезинок большим пальцем. Ее губа дрожит, и мне хочется одновременно рассмеяться и сжечь мир, пока я не найду способ воскресить этого засранца, чтобы она снова его убила. — Скоро пройдет.