– Зачем, если гораздо интереснее следить за тобой?

Улыбка Роуэна становится еще более коварной, а я свирепо рычу – в точности как мой кот.

– Итак… чем этот тип заслужил свою участь?

Я фыркаю, закатив глаза, поворачиваюсь на каблуках и иду к арендованной машине.

– Ты чудовище, – шиплю я, когда Роуэн распахивает передо мной дверь со стороны водителя. – И прохиндей вдобавок.

Махнув на него рукой, я усаживаюсь в кресло.

Роуэн хохочет, наклоняясь к машине. Его лицо так близко, что я чувствую щекой чужое дыхание. Кровь кипит уже не от злости.

– Прохиндей? Где ты вычитала это слово? Неужто перешла от драконьих страшилок к пиратскому порно?

– А если так, то что?

– Знаешь, у меня прямо дух захватывает, когда ты злая!

– А ты – чудовище! – рычу я, вырывая дверь из его лап.

Роуэн успевает отдернуть руку прежде, чем я прищемлю ему пальцы, но все равно хохочет и напоследок, как всегда, говорит:

– Когда-нибудь ты в меня влюбишься.

Ну, явно не завтра.

И ни тогда, когда он приглашает меня на завтрак в ресторане отеля. Или появляется в торговом центре, где я покупаю себе наряд. Или таскает за мной пакеты, помогая выбрать платье. Он явно морочит мне голову, чтобы получить преимущество в игре. Хитрая сволочь! Какое, к черту, «влюбишься», когда я паркуюсь возле большого дома Торстена в Калабасасе и вижу у дверей знакомый мотоцикл? Его владелец в черной кожаной куртке стоит рядом и мерит меня взглядом с головы до ног, прекрасно зная, что производит убойное впечатление.

– Добрый вечер, Дрозд.

– Добрый вечер, Палач.

Роуэн подходит ближе, а я скрещиваю на груди руки.

– Красивое платье. Сама выбирала или кто-то помогал? У твоего советчика безупречный вкус.

– И неистощимая фантазия. А еще отсутствие чувства меры.

Он смеется.

– Хорошо, что мы с тобой на одной волне.

Я бросаю на него выразительный взгляд и хочу ответить очередной колкостью, но тут входная дверь распахивается, и на пороге возникает Торстен, простирая к нам руки.

– Добро пожаловать, мои юные друзья! – провозглашает он, словно принимая знатных гостей.

Седые волосы гладко зачесаны, бордовый пиджак поблескивает в лучах заходящего солнца. В улыбке чудится затаенный оскал.

– Прошу вас, проходите.

Он отступает, пропуская нас в роскошный холл.

Первым делом нам подают коктейли в гостиной, полной старинных книг, фарфоровых статуэток и картин. Я неторопливо оглядываюсь, а Торстен проводит экскурсию, указывая на самые ценные экспонаты своей коллекции. Я задерживаюсь возле гравюры Эдварда Хоппера с автографом автора, которая называется «Ночные тени». На ней изображен человек, в одиночестве шагающий по городской улице. Свет фонарей отбрасывает вокруг него глубокие тени. Вид у путника довольно зловещий. Может, за ним гонятся, а может, он сам кого-то выслеживает.

Похоже, предметы искусства складываются в единый сюжет.

Слева черно-белая фотография Эндрю Прокоса под названием «Фултон Окулус № 2». Изображение чем-то напоминает всевидящий жуткий глаз из стекла и стали.

Справа картина Джона Сингера Сарджента: женщина за обеденным столом. Она сидит лицом к зрителю и держится за бокал с красным вином. Рядом с ней с правого краю виден мужской силуэт. Мужчина очень пристально глядит на женщину.

Далее гравюра «Вальс» Феликса Валлоттона. На ней размытыми штрихами изображены танцующие пары. Женщина в правом нижнем углу будто крепко спит. Возможно, не просто так…

Посмотрев на Роуэна, я ставлю бокал на столик, не выпив из него ни глоточка. Тот занят разговором с хозяином и не замечает моего жеста.

А вот Торстен обращает на меня внимание.

– Вам не по вкусу напиток, дорогая моя? – спрашивает он, натянуто улыбнувшись.

– Напиток великолепен, спасибо. Просто не терпится перейти к вашей прославленной коллекции вин, – отвечаю я, склонив голову.

Успокоившись, он тоже отставляет бокал в сторону и объявляет, что настала пора переходить к главному событию вечера.

– Не передать словами, как я счастлив, что сегодня за моим столом будет сидеть прославленный ресторатор, – говорит Торстен, ведя нас в столовую, где негромко играет классическая музыка и среди темных букетов мерцают свечи, образуя затейливую композицию на столе.

Хозяин дома указывает мне на кресло из красного дерева, обитое алым бархатом, услужливо выдвигает его и помогает сесть.

– И его прекрасная спутница, разумеется.

– Благодарю.

Скромно улыбнувшись, я опускаюсь на сиденье. Перед нами выставлен старинный костяной фарфор. Я не очень хорошо представляю его цену, но готова поспорить, что Торстен будет в ярости, если одна из тарелок случайно разобьется.

Учтем, пригодится.

– Вы так мило смотритесь вместе… Как познакомились?

– О, мы просто друзья, – говорю я одновременно с Роуэном, который произносит:

– В экспедиции на болотах.

Мы сердито переглядываемся, а Торстен хохочет: