Продолжая кулинарный диспут, Роуэн делает еще один большой глоток вина. Торстен, позвав Дэвида, велит ему забрать пустые тарелки для супа и дает четкие указания принести блюдо с салатом с верхней полки холодильника. Он повторяет свои инструкции трижды, а Роуэн тем временем замечает, с каким видом я разглядываю его бокал, и вопросительно вскидывает брови, будто спрашивая: «Что не так?».

– Лоботомия, – произношу я одними губами, демонстративно чешу лоб и киваю в сторону Дэвида.

Роуэн наклоняет голову набок, а я, стиснув зубы, закатываю глаза.

«Ло-бо-то-мия».

Роуэн щурится, и на губах у него проступает чуть заметная ухмылка. Он украдкой тычет пальцем в мою сторону, затем указывает на себя. «Ты лю-бишь меня?» – неслышно спрашивает он.

Я мотаю головой.

– Все хорошо? – уточняет Торстен, когда Дэвид уходит на кухню.

– О да, разумеется. Просто вспомнила, что не сделала на работе один важный отчет. Ничего страшного, займусь им с утра.

Торстен улыбается, но мои оправдания звучат не слишком убедительно, и сквозь его маску проступают сомнения.

– Вино у вас изумительное, – добавляю я с улыбкой.

Он следит за тем, как я подношу бокал к губам и притворяюсь, будто пью.

Хозяин дома все более теряет выдержку, особенно когда слышит из коридора скрип тележки. Под маской аристократа проступают оскал и хищная ухмылка. Роуэн этого не замечает. Он молча улыбается мне, слегка покачиваясь в кресле, а полуприкрытые глаза наливаются стеклянным блеском.

– Ты такая красивая, – говорит он, когда в комнату заходит Дэвид с тремя накрытыми тарелками на тележке.

Щеки у меня вспыхивают от румянца.

– Спасибо.

– Очень красивая. Когда ты вошла в ресторан, я сказал… – Роуэн дважды икает и, чтобы скрыть это, снова пьет вино. – Я сказал: «Слоан – самая красивая девушка на свете». А мой брат назвал меня идиотом, потому что в Бостоне полным-полно девчонок, а я по дурости дал обет возлежания…

– Воздержания.

– …воздержания из-за девушки, которая меня не хочет.

От румянца щеки пылают огнем, а в сожженном дотла сердце пляшет пламя.

Торстен ухмыляется: наша беседа его забавляет. Губы у меня разъезжаются в улыбке, в груди перехватывает дыхание. Через силу удается выдавить:

– Роуэн…

Однако тот переключает внимание на стоящую перед ним тарелку.

– Нисуаз с говядиной, – восхищенно произносит Роуэн, беря нож и вилку. Я бросаю на Торстена взгляд: хозяин дома ликующе смотрит на него во все глаза. – Обожаю нисуаз с говядиной!

– Он самый, – говорит Торстен, кладя на язык сложенный вдвое кусочек тончайшего, как бумага, мяса с кровью. – Нисуаз.

– Роуэн…

– Очень хочу услышать ваш вердикт, – продолжает Торстен. – Перед вами – мое видение традиционного рецепта.

– Роуэн… – шиплю я, но уже поздно.

Тот зачерпывает полную вилку салата, сует ее в рот и, закрыв глаза, принимается жевать нарезанную зелень, фасоль, помидоры черри и… мясо.

– Фантастика, – говорит он невнятно. Нетвердой рукой снова зачерпывает салат и запихивает в и без того набитый рот. – Дижонская заправка домашнего приготовления?

От комплимента Торстен едва ли не сияет.

– Да, еще я добавил в нее половину чайной ложки тростникового сахара, так как мясо с привкусом дичи.

– Отлично!

Я закрываю глаза ладонями. Роуэн заталкивает в рот очередную порцию салата и падает лицом в тарелку.

В комнате воцаряется молчание. Мы с Торстеном взираем на мужчину: тот мирно дрыхнет на подстилке из салата, а изо рта у него свисает тонкий ломтик человечины.

Торстен встречает мой взгляд и словно выходит из эйфорической дымки.

Он думает, что я пила вино. Пусть немного, почти не опьянев, – но он уверен, что легко со мною справится.

Зря.

Под растерянным взглядом хозяина я легонько толкаю бокал, роняя его на тарелку. Хрусталь разбивается, заливая салат кроваво-красным вином.

– Что ж, – говорю я, откидываясь на спинку кресла и выкладывая на стол руку с зажатым в ладони блестящим стальным клинком. – Наконец мы остались вдвоем.

Роуэн

Первая осознанная мысль, что родилась у меня в голове, складывается в одно-единственное слово и слетает с губ, будто увязнув в густом сиропе:

– Слоан…

В ушах слышится ритмичный грохот. Сперва мне кажется, это стучит в голове пульс, потом я разбираю переливы музыки. Сквозь бряцание барабанов и мечтательный гитарный перебор раздается звучный мужской голос.

Слоан подпевает. Когда в песне заходит речь о том, что надо размозжить кому-то голову и положить в кастрюлю, я наконец узнаю мелодию. Knives Out. Radiohead. От хрипловатого женского голоса тиски в груди разжимаются. Слоан, хвала господу, цела и невредима.

В отличие от меня.