Эта мысль огорчила меня. Я правда очень, очень хотела кончить. Моя сексуальная энергия так бушевала, что я даже была удивлена, отчего соседские собаки не начали подвывать ей в унисон.

Я знала, что мне надо делать. Пришла пора взять дело в свои руки – ну, то есть в руку.

Просунув руку между нами, я нащупала пальцами разбухшую и чувствительную цель. Не прошло много времени, а вся моя нижняя часть была уже на грани извержения. Кен ответил на мой энтузиазм, схватив меня двумя руками за зад, и глубоко вонзился в меня, стараясь при этом не подыматься, чтобы я не долбанулась головой об потолок.

Кен всегда оставался джентльменом.

Я запустила свободную руку ему в волосы и прижалась к его губам. Как только он прошипел мне в рот, что сейчас кончит, я почувствовала, что взрываюсь вокруг него, хватаясь, впиваясь, сжимая, кусая и стискивая все, до чего только могла дотянуться.

Мы лежали, вцепившись друг в друга, пока наши сердца не вернулись к нормальному ритму, после чего Кен нарушил затянувшееся молчание:

– Ну и как мы теперь будем все это отмывать?

Хм… блин.

Об этом я и не подумала.

Перебрав в памяти все содержимое Кенова джипа, я внезапно вспомнила о пачке детских влажных салфеток, которые засунула в бардачок на всякий случай пару месяцев назад. И этот случай явно наступил.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, протянула руку назад и вытащила эту пачку.

Кен приподнял бровь, как бы говоря: «Да ты, наверное, шутишь».

Пожав плечами, я вручила ему практически высохший квадратик материи.

В свою защиту, на случай, если вы тут действительно заседаете в судейской комиссии соревнований на звание Матери Года, я хочу подчеркнуть, что потом честно держала обе промокшие детские салфетки в кулаке до тех пор, пока мы не вернулись домой, и лично отправила их в помойное ведро. А могла бы с легкостью выбросить их из окна, как обычный мусор, но нет, я не такая. Я забочусь об окружающей среде – и о мире во всем мире.

Как потом оказалось, для Кена это был первый опыт занятия сексом в машине. В жизни.

Как человек может прожить в пригороде до тридцати четырех лет, ни разу не использовав машину подобным образом ради удобства или по необходимости?

Оглядываясь назад, я начинаю понимать, что все наши отношения были основаны на одном большом, толстом, ошибочном предположении.

В тот период, когда я только начала встречаться с Кеном, я вернулась жить к своим родителям после того, как моя недолгая попытка совместной жизни с Гансом обернулась непрекращающимся кошмаром, полным насилия (с моей стороны, а не с его). Я была страшно расстроена всем этим, потому что я была таааак готова стать взрослой. Мои родители тоже были страшно расстроены всем этим, потому что это значило, что они больше не могут ходить по дому голыми и курить траву в местах общего пользования в любое время суток. За те несколько месяцев, что меня не было, мой отчий дом явным образом успел превратиться в опиумную курильню и прибежище хипповского гедонизма.

Когда я явилась туда после драматичного расставания с Гансом, в десять вечера, рыдая, визжа и пытаясь втащить свой двухметровый туалетный столик вверх по ступенькам в свою бывшую комнату, мои родители… даже… не поднялись… с дивана. Я-то думала, что они оплакивают мое отсутствие и, сменяя друг друга, ночи напролет жгут свечи в моей старой спальне, а не накуриваются до бессознанки и не валяются голыми в психоделическом ступоре в гостиной на линолеуме, покрытом пятнами краски.

Я же, наоборот, не прикасалась к наркотикам уже, наверное, целый год. Я окончила колледж со средним баллом 4,0 и хорошими рекомендациями и подавала документы в университет. Возможно, со своей наполовину обритой головой и кожаными штанами питоновой расцветки я выглядела довольно сомнительно, но тем не менее я каким-то образом перешла порог ответственности и теперь была более взрослым существом, чем мои родители. Я вернулась к ним, но было очевидно, что настала пора уезжать.