— Для меня было скромной честью находиться рядом с Пэтом в момент его ухода, — продолжил отец Доэрти, вновь привлекая моё внимание. — Медсёстры сообщили мне, что его время приближается, и я оказался рядом с его постелью. Я благословил его и прочитал несколько отрывков из Святого Писания. Он то приходил в сознание, то снова уходил, но под конец всё же сумел сказать несколько слов. С закрытыми глазами и едва слышным дыханием Пэт прошептал мне: «Отец, скажите всем… что я нассал во все их колодцы, чтобы они не слишком убивались из-за моей смерти.»

Все засмеялись. Все, кроме Джона.

— Аye, — улыбнулся отец Доэрти, вытирая слезу с уголка глаза. — Таким был наш Пэт. Остроумный и думающий о других до самого последнего вздоха. Полагаю, сейчас его жена, Мэри Кэтрин, и дочь Элизабет, ушедшие раньше него, собрались вокруг и смеются над очередной его шуткой.

Отец Доэрти посмотрел на меня мягким, сочувственным взглядом, а я крепче прижала к груди картонную коробку. Я и забыла, что держу её. Я так долго носила с собой прах матери, что перестала замечать его вес.

Она умерла меньше, чем через год после моего последнего визита в Гленшир. Рак яичников, как и у бабушки. Я помнила, что она всё время была уставшей и худела с каждым днём, но списывала это на стресс. Когда я наконец уговорила её пойти к врачу, было уже слишком поздно. Через шесть месяцев её не стало, а социальный работник высадил меня у квартиры моего никчёмного отца, с мусорным пакетом в руках, в котором были все мои вещи.

Вместо того чтобы просить свою тринадцатилетнюю дочь устраивать похороны, мама оставила мне указание хранить её прах, пока я не стану достаточно взрослой, чтобы привезти его сюда, в Гленшир.

Мне было двадцать, но я всё равно не чувствовала себя достаточно взрослой.

Я прислонилась к Джону, нуждаясь в его поддержке как никогда, и с облегчением сдержала слёзы, когда его сильная рука обняла меня за плечи.

Долгое время после смерти мамы я чувствовала себя одинокой, потерянной… боялась собственной тени. А потом появился Джон и всё изменил.

Когда мы познакомились, я была восемнадцатилетней официанткой, еле сводившей концы с концами, в модном стейкхаусе в центре города. Он — красивым тридцатилетним корпоративным юристом, который каждую пятницу приходил на ужин с коллегами из своей фирмы. У нас не было ничего общего. Он происходил из привилегированного общества. В то время как я ночевала на старом матрасе на полу холостяцкой берлоги моего отца. Он окончил юридическую школу Эмори. Я ездила на метро в Джорджию Стейт и могла учиться там только благодаря стипендии. В его лексиконе были такие слова, как слияния и поглощения. В моём — такие утончённые термины, как кривоватый и ловушка для жаждущих. Но по какой-то причине Джон решил взять меня под крыло.

Мои друзья говорили, что он просто ищет «красивую трофейную жену»: ту, что будет целовать ему зад, делать всё, что он скажет, и красиво смотреться под руку на корпоративных мероприятиях, пока он, конечно, не решит заменить её на версию помоложе. И я не могла сказать, что они неправы. Джон не был мистером Романтикой. Но по сравнению с той жизнью, что была у меня до него, это было предложение, от которого я не смогла отказаться.

— Пэт был человеком слова. В основном — о себе…

Толпа снова рассмеялась, и этот глубокий, искренний смех вернул мои мысли к дедушке.

— Так что, кто хочет выйти и сказать пару слов в честь его болтливого дара?

Где-то впереди раздалось всхлипывающее фырканье. Дядя Имонн вышел вперёд, неуклюже протискиваясь мимо гроба своего отца, словно это был диван или кофейный столик. Подбородок вверх. Живот вперёд. Он всё ещё служил в дублинской полиции, но теперь был детективом, что имело смысл. Его дни погонь за преступниками явно остались в прошлом.

Жёлуди захрустели под ногами отца Доэрти, когда он отошёл под дуб за кафедрой, освобождая Имонну место. Я не могла понять, был ли он просто вежлив или же испытывал к этому человеку такую же неприязнь, как и я? Имонн никогда мне не нравился, но после того, как он узнал о дедушкином завещании, стал особенно мерзким.

Мой дядя прочистил горло так, словно избавлялся от десятилетнего налёта сигар, и провёл рукой по остаткам волос.

— Дамы. Господа. Благодарю, что пришли. Хочу, чтобы вы, хорошие люди, знали: если кому-нибудь из присутствующих нужно прикупить овец, я продаю стадо старика по честной цене. Ферма отца сама себя не прокормит, а новый смотритель… — его бегающий взгляд упал на меня, — … не смог бы отличить кастрированного барана от овцы.

Толпа прыснула со смеху, но быстро стихла, когда поняла, что человек, о котором он говорит, стоит всего в нескольких шагах, держа в руках картонную коробку с прахом собственной матери.

Джон прочистил горло. Мои щёки вспыхнули, когда все присутствующие повернулись посмотреть на «янки» в костюме.

— При всём уважении… — сказал Джон, убирая руку с моих плеч и выпрямляясь во весь рост.