Сквозь пелену слез вижу, как Игорь Владимирович присаживается напротив и требовательно трясет меня за плечи.

— Что здесь на хрен произошло? Дарина?

Не могу и звука воспроизвести. Онемела.

— Случился пожар? Почему? Где мой сын?! — этот вопрос он адресует людям, стоящим на лестничной клетке, потому как от меня ничего добиться не получается.

— Оперуполномоченный Грищук. Вы у нас кто будете, гражданин? Имя, фамилия, отчество, — светит фонарем в лицо.

— Это отец парня, — свесившись через поручни, поясняет соседка с верхнего этажа.

— ГДЕ МОЙ СЫН? ГДЕ МОЙ СЫН Я ВАС СПРАШИВАЮ?! — Игорь хватает сотрудника за грудки. — ЧТО ЗДЕСЬ, К ДЬЯВОЛУ, ПРОИЗОШЛО?

— Тихо. Успокойтесь, уважаемый. Не надо так нервничать.

— ГДЕ ОН? — истошно орет Абрамов-старший.

— Вашего сына увезли. Да отпустите вы меня гражданин!

— ЧТО С НИМ, ТУПОРОГАЯ ТЫ СКОТИНА?! — разъяренный рев разносится по всему подъезду.

— С огнестрелом забрали! Толя, помоги, он обезумел!

Дальше я уже ничего не слышу и не вижу. Мои веки наливаются свинцовой тяжестью, сердце болезненно толкнувшись о ребра, пропускает удар. Мозг настойчиво рисует только одну единственную картинку.

Утро. Моя комната. Я и Он. Серьезный взгляд исподлобья. Решимостью наполненные слова. Самые лучшие. Самые-самые желанные.

«Я хочу тебя, Арсеньева».

«В свою жизнь. Во всех смыслах хочу. Это ясно?

«Чтобы по-нормальному. Как у всех. Понимаешь? М?»

Складываюсь напополам от острой боли, пронзившей грудь, и просто умираю. Во всяком случае именно это я и чувствую…

Ян

Нервничаю.

Нервничаю?

Кто бы мог подумать…

Абрамов, ну ты, мать твою, приди в себя!

Смотрю на свою морду в зеркало, но помимо воли вспоминаются слова дурацкой попсовой песни, когда-то звучавшей в салоне машины Беркутова: «Ты готов услышать нет?».

Не готов на хрен, но и заставить Арсеньеву быть рядом — тоже не могу. Не та ситуация, когда можно давить. Она сама должна решить.

«Вот она и решила!» — язвительно стебется надо мной внутренний голос.

Спокойно.

Не скажет «да» сейчас, скажет позже. Так ведь?

Может и правда пора вплотную законтачить с Покровским? Из всех айболитов он самый… располагающий к себе. И вроде шарит во всей это терапевтической чухне. Какую-то мудреную методику предлагал, но нет, я отказался. Трижды.

Хлопаю дверцей.

Падла очкастая, ни слова про разговор с ней не рассказал. Молчит как партизан. Ограничился фразой «Как есть ситуацию обрисовал, товарищ художник».

Чтоб тебе, конь старый, одних шизиков до конца дней лечить…

Выхожу из ванной и направляюсь в спальню. Достаю шмотки из шкафа, медленно одеваюсь. Время тяну, понимаю это осознанно. Как ни смешно, а резануло это ее: «в 8 в парке, на старом месте». Просил ведь домой ко мне приехать… Ждал. Ждал как чертова жалкая псина, то и дело поглядывая на часы. Ни о чем другом думать не мог, разве что о своем несчастном Чудике.

Застегиваю ремень, забираю с тумбочки айфон и в очередной раз пытаюсь представить, что скажет при встрече моя Девочка-Библия. Ясно, что ничего хорошего, но тем не менее. Я хочу ее послушать. Пусть честно говорит, что думает. Приму, как и обещал…

Пока приму, а дальше уже видно будет.

Вспоминаю, как жарко и страстно она отвечала на мои поцелуи. Как льнула ко мне желанным телом. Как часто дыша, дрожала и покрывалась мурашками.

Соскучилась. Хочет меня. Также сильно, как я ее. Вижу. Чувствую. Знаю. Может, оттого и отстать от нее не получается. Она же в ответку так резонирует и горит, что крыша едет.

Я в лучшем виде все устрою, только бы не соскочила от меня совсем.

Не должна.

«Значит, по-прежнему любишь?»

«Значит, по-прежнему люблю».

Одной фразой расхреначила. Размазала. Ушатала.

Отшучиваться вроде как начал. Иначе точно заметила бы, как позорно меня раскидало. До рези в глазах и ноющей боли в левом подреберье.

Столько дерьма от меня видела. И все равно эти слова произносит.

Мои движения становятся резкими. Обуваюсь в прихожей, дергаю с вешалки куртку, снимаю брелок от тачки.