Он вырывается как раз вовремя, пока горячая жидкость не выплескивается на мой живот. Я даже не утруждаю себя просьбой опустить меня обратно из той левитации, в которой он заставляет меня парить, когда он проводит рукой по своей сперме и подносит большой палец к моим губам.

— Ммм. Тебе знаком вкус?

Я обхватываю губами его большой палец и отсасываю.

— Я не знаю. Может быть, мне стоит попробовать кого-нибудь другого, чтобы перепроверить? — Воздух между мной и землей исчезает, и моя спина в одно мгновение ударяется о твердый лед. — Ой! — Я смеюсь сквозь боль, перекатываюсь на бок и тянусь за своей сброшенной одеждой. Он слишком быстр, когда забирает ее у меня и вместо этого бросает мне свою рубашку. — Оу. Ты так злишься на меня, что отдаешь свою рубашку?

Я хлопаю ресницами, глядя на него, хотя знаю, что он в нескольких секундах от того, чтобы выебать из меня все дерьмо до конца.

Притягивая меня в свои объятия ремнем, который все еще на моей шее, он смеется мне в губы.

— Ты бы предпочла вообще ее не иметь? Потому что, я имею в виду, мы можем это сделать.

Я даже не вижу портал, когда он проталкивает нас обоих через него.

Мудак.

Двадцать Семь

Найт

Она выдохлась, лежа обнаженной на спине в центре кровати. Моей кровати.

Зачем я привел ее сюда, я не знаю.

Нет, это ложь. Я хотел увидеть ее белоснежные волосы, разметавшиеся по моим черным простыням, чтобы решить, нравится мне, как это выглядит, или нет. Оказывается, нравится.

Нравится, как она выглядит в моей комнате, и точка.

Здесь никогда никто не был, но я не собираюсь ей этого говорить. Девушкам нравится швырять это дерьмо тебе в лицо, когда дела идут наперекосяк, а они всегда идут наперекосяк. Я видел это больше раз, чем могу сосчитать, с моим отцом и его многочисленными любовницами.

Причина номер один, по которой мы придерживаемся изначальной части Одаренности. Трахни и забудь. Не притворяйся, что меня интересует нечто большее, чем бархат между женских ног. Не то чтобы я мог даже переварить мысль о том, чтобы трахаться с кем-то еще прямо сейчас. Когда предлагала Алекс и ее слова не подействовали, она разделась в фойе, мои братья и родители были прямо там, чтобы засвидетельствовать, но никакая часть меня не была заинтригована бесплатным угощением, которое мне предложили.

На самом деле, когда я придвинулся к ней поближе, чтобы сказать ей об этом, желчь подступила к моему горлу, затем пришел гнев, и мне пришлось убираться нахуй.

Вернуться к моей девушке.

К моей киске.

Паре.

Мои брови хмурятся, и я смотрю на ее грудь, которая поднимается и опускается, на ее твердые соски, когда она спит, похожая на темного ангела, на которого я хочу забраться, подрезать ей крылья и запустить в них когти, хотя бы для того, чтобы она не улетела.

Чертовски раздражает.

Я не должен хотеть, чтобы она оставалась, но я не уверен, что мне ненавистна мысль о том, что она моя. Она дерзкая.

Пламенная, и наши тела подходят друг другу, как луна и полночь.

Теперь, когда я узнаю это чувство, я ощущаю его с самого первого дня.

С той первой игры на Земле.

Может быть, еще раньше.

Но она слабая.

Бездарная.

— Я думал, мы не можем спариваться с Бездарными? — я рычу, стиснув зубы.

Зара приподнимает бровь, ее проколотый язычок скользит по губе.

— Ты не можешь.

Мой разговор с Магом возвращается с удвоенной силой, и когда я чувствую, как теплая жидкость стекает по моей груди, я смотрю вниз.

Когти. Большие, черные, острые когти вырвались из моих пальцев, и на этот раз я их даже не почувствовал. Мой Дух подобен маяку в моей груди, зовущему девушку рядом с нами. Девушка, которая не может быть тем, кем кажется.

Наши дары не доходят до тех, у кого их нет.

Наши боги не дают нам сломанных судеб.

Потомки Деверо, превратившиеся в пепел и просочившиеся в почву этой земли, не пустили бы ее в эти стены, не покопавшись в ее сознании, если бы они не знали чего-то, чего не знаю я. Если бы они не могли видеть за завесой, которой я загораживаюсь, когда пытаюсь проникнуть в нее.

Кровь стекает по моим ребрам из тех мест, где мои когти вонзились в плоть, и Лондон шевелится, ее ноздри раздуваются, нюхая воздух. Ее веки слегка подрагивают, и мой пульс тяжело колотится в груди.

Она нюхает меня, как будто знает, что я принадлежу ей.

Так почему же она не признает этого? Почему не заявляет о своих правах?

Медленно ее веки открываются, большие голубые глаза встречаются с моими, прежде чем опуститься на порезы у меня на животе.

Она не подпрыгивает и не паникует. Она зевает, хмуро глядя на это место.

— У тебя идет кровь.

Я жду большего.