– Ничего… – приглушенно бормочу я, останавливаясь возле застекленной оранжереи. Раньше доктор Гилбер просила меня не отчаиваться, подбадривала и неоднократно давала надежду, что улучшение возможно. Нужно только дать маме чуть больше времени. Но за последний год я только и слышу: «Мне очень жаль, Шерил».

Черта с два тебе жаль, хладнокровная вампирша.

– Благодарю вас еще раз, Дженнис, – вежливо говорю вслух.

– Всего доброго. Я передам Дороти, что ты звонила.

Можете ей сказать, что я умерла, и эффект будет тем же, хочется прокричать в трубку, но я молчу, стиснув зубы и слушая короткие гудки. От моей истерики ничего ровным счетом не изменится.

– Все хорошо. Главное, что маме лучше, – как мантру повторяю я, до побелевших костяшек сжимая в руке мобильный телефон. Задушив на корню жалкое желание всплакнуть, с любопытством оглядываюсь по сторонам. И только сейчас замечаю, что первый раз забрела так далеко от дома. Взгляд задерживается на внушительных размерах теплице. Просторная конструкция с отражающими солнечный свет стеклами невольно навевает ассоциации с хрустальным дворцом, укрытым от посторонних глаз вековыми кленами. Высокие прозрачные стены венчает арочная крыша, а внутри густо насажены кустарники нежно-розовых гортензий.

Так вот откуда свежие букеты, расставленные по всему дому. Гвен, оказывается, любительница цветов. Уверена, что это ее епархия, личный замок отмороженной спящей стервы. Я обхожу теплицу по кругу в поисках двери. Из-за отсутствия ручки ее сложно заметить. Одна из стеклянных секций в некоторых местах мутнее остальных и покрыта отпечатками ладоней. Я прибавляю свой, толкая дверь вперед.

В нос ударяет медово-сладкий аромат, густой и интенсивный из-за обилия соцветий. Пушистые розовые головки покачиваются, разбуженные проникшим внутрь сквозняком. Я неторопливо продвигаюсь по проходу, любуясь невероятной красотой цветов, ласково касаясь кончиками пальцев нежных лепестков. Я знаю этот сорт – «ваниль фрайз», один из лучших, но здесь достаточно места, чтобы выращивать и другие. Существует множество оттенков. Почему именно розовые? Гвен, Гвен, это так банально. Я ожидала от тебя большей индивидуальности.

Мой ироничный настрой быстро улетучивается, когда в самом конце оранжереи я замечаю металлический круглый столик. Он ничем не примечателен, причина внезапно возникшего внутреннего напряжения отнюдь не в форме столешницы и высоте крученой ножки, а в том, что стоит на нем. В первые секунды мне кажется, что я наблюдаю мираж, надышавшись концентрированным ароматом гортензий. На открытом грунте или в вазах они почти не пахнут, но здесь… особые условия.

В несколько быстрых шагов оказываюсь возле столика и, протянув руку, дотрагиваюсь до стеклянной колбы. Я не ошиблась. В таких обычно хранят живые цветы по несколько месяцев. Идея позаимствована из сказки «Красавица и чудовище». Алая роза, спрятанная в саду. Заколдованный принц, разбитое сердце зверя…

Мои пальцы дрожат, а сердце тоже готово разбиться. Там… внутри, под стеклом вовсе не живой прекрасный цветок, а высохший полуистлевший букет гортензий и карточка, на которой выведено золотыми, отражающими солнечный свет буквами:

«С любовью, моей милой девочке».

Милая…

Подписи нет, но я и так знаю от кого они. Неизвестен только адресат.

«У Оливера была девушка несколько лет назад», – всплывает в памяти вчерашний разговор с Гвен. – «Она исчезла из его жизни. Испарилась». – «Так не бывает. Люди не исчезают без следа». – «Поговори об этом с Диланом».

Может я зря не поверила Гвендолен? Если цветы здесь, то та, кому они предназначались… не ушла отсюда.

Ты бы сбежала, Шерри. Теперь слишком поздно. Я не отпущу тебя.

Холодящий душу ужас скручивает внутренности, приторный запах вызывает удушающую тошноту. Я пячусь назад, шатаясь как пьяная, не отпуская взглядом злосчастную карточку, пока загадочно-поблескивающие буквы не начинают плясать перед глазами.

«У нас впереди вечность».

Он же не имел в виду…? Нет?

Боже, скажи, что мне все это снится? Что я вижу дурацкий пугающий сон. Я хочу проснуться. Прямо сейчас.

Хочу открыть глаза.