– Ты вернулась, Шерри, – мужские губы дергаются во второй за нашу историю улыбке. Часть меня ликует, а все остальные захлебываются кровью от дикой боли и запоздалого прозрения.
– Зачем ты так со мной? – слова срываются с губ, шелестят, словно истлевшая листва в саду, буквы совершенного преступления горят на моей спине, проникая глубже, отпечатываясь в сердце.
– Правда бывает жестокой, Шерри, – неторопливо отвечает Дилан. – Ты не хотела верить. Мне пришлось помочь.
– Это помощь? – моих слов почти не слышно, но он понимает, словно читает, видит, заглянув в самый черный угол моего подсознания. Я сама пустила его туда. Сама позволила.
– Да, – твердо и сосредоточенно кивает Дилан. – Это помощь.
– Как тогда? – спрашиваю я, забыв про существование еще одного участника сцены. – Я действительно ее убила?
Дилан снова кивает, разбивая меня на части, стирая, обнуляя и… открывая глаза на правду, которую я отказывалась видеть, не хотела помнить.
– Любовь бывает такая разная, Шерри. Иногда она настолько больна, что ты видишь только один способ излечиться и обрести покой – избавиться от нее, – он цитирует недавно сказанные мной слова, дотрагиваясь большим пальцем до моей нижней губы. – Я не смог. Позволил тебе выжить взамен на обещание.
– Я выполнила его, – сипло бормочу я.
– Еще нет, – подняв голову, Дилан смотрит через мое плечо на оцепеневшего Оливера. – Это честная победа. Она пришла сама, – обращается он к нему, но я не понимаю ни слова. Моя вселенная состоит из одного мужчины. Он передо мной. – Ты помнишь, что делать, – склонившись к моему лицу хрипловато шепчет Дилан, согревая дыханием мочку уха, горячая дрожь пронизывает меня насквозь. Не отпуская взгляд брата, Дилан вкладывает стилос в мою ладонь.
«Кто ты, Шерри? Заблудший котенок, обреченный стать жертвой, или хищник, достойный уважения и пощады такого же, как ты?»
– Я помню, – едва слышно шевелю губами, сжимая пальцы вокруг металлического стержня.
– Начни с сердца…
В комнате темно. Очень темно. Всегда темно. В этой комнате нет окон и всего одна дверь, запираемая не мной. Непроглядная тьма. Пугающая для тех, кто оказывался здесь впервые, и комфортная, безопасная для меня. В этой комнате всегда тихо, за исключением тех дней, когда у нас бывают гости. Я не люблю гостей, они громко кричат и всегда о чем-то просят. Мне это не нравится, меня это злит. Люди приносят с собой много шума, хаоса, грязи и вони, которую потом приходится смывать, соскабливать со стен и пола. Я люблю тишину, стерильность, темноту и одиночество.
Но сегодня мой покой нарушен. Моя нетронутая территория запятнана чужими следами, запахами, предсмертными булькающими звериными хрипами…
(Мы часто становимся похожими на тех, кого ненавидим или боимся.)
Страх – это сила и власть. Никто не тратит свою ненависть на неудачников. Нашей ненависти достойны только матерые хищники – те, кто разрушают нас, те, кто породили нас, те, кто маниакально ломал и перекраивал нас. Не все монстры прячутся на чердаках. Большинство из них ходят среди обычных людей, виртуозно маскируясь и сливаясь с толпой. И с первого взгляда невозможно распознать тревожные признаки, если ты не такой же. Своего монстра я знал в лицо, не задумываясь в самом начале, почему именно со мной он не скрывался. Я не хотел знать, я боялся, и он обратил этот страх во тьму, заставил увидеть, что делает меня жалким трусом и как я могу стать сильнее. Монстр воспитал монстра – закономерный финал.
Я по-своему любил его…
До тех пор, пока он не посягнул на ту, что принадлежала мне.
Монстр не заслужил милосердия. Он умирает быстро, без мучительной агонии и сопротивления. Слишком неожиданным был удар, наколовший черное сердце на медное перо. Семь проникающих решительных точных ударов, багровые реки на стерильном полу. Хищника убил самый первый. Остальные для нее. Она восстанавливает справедливость, утоляя голод, питаясь гневом и болью.
Ее тюрьма страшнее моей, но замки сорваны и двери открыты.
Чтобы выжить в аду, недостаточно заключить сделку с дьяволом. Ему нужна жертва – не душа, а самое ценное, что у нее есть. Она отдает долг прямо сейчас. Цена свободы имеет цвет запекшейся крови. Не лишенные глаз, мы единственные видим этот мир, состоящий из сгустков черного света. Он мерцает миллиардами оттенков и никогда не лжет.
Я ненавижу грязь и ложь. На моей территории есть место только правде и чистоте. Толкая потаенную дверь, я впускаю потоки розоватого ультрафиолета, позволяя флуоресцентным лучам осветить свершившееся воздаяние.
Она бесподобна, видит Бог, если он все-таки существует, я не встречал создания более отталкивающего внутри и прекрасного снаружи. Она совершенна, уникальна. Моя безумная невеста Франкенштейна.