Я смеюсь и пихаю обоих локтями, засовывая остатки пирога в свой ненасытный рот. Одобрительно мычу и задумываюсь о том, достаточно ли я близка с их семьей, чтобы расстегнуть штаны и явить свой полный еды живот во всей красе.

– Неудивительно, что вы тут такие мощные: с такой едой надо целый день пахать в зале, чтобы сжечь все калории, полученные за один прием.

Райкер и Нокс усмехаются, а я вытягиваю ноги, устраиваясь в кресле как можно удобнее. Оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не обращает на нас внимания, и задаю вопрос, который мучил меня с момента знакомства с этой семьей.

– Э… не судите меня строго, но как так получилось, что меня обошла информация о том, что вы братья? – спрашиваю я, снижая громкость своего голоса практически до шепота.

Райкер мило улыбается, покачивая головой.

– Мы не родственники. Мы братья по духу и обстоятельствам, но не по крови.

Они с Ноксом соприкасаются кулачками, и я в замешательстве морщу брови. Райкер притягивает меня к себе и нежно целует в нахмуренный лоб.

– Когда мне было четыре года, моя мама и один из отцов погибли в результате несчастного случая; она была беременна, – начинает он. – Два других моих отца тяжело это восприняли. Один уехал из Утешения по неизвестным мне причинам, а единственный оставшийся родитель просто не знал, что со мной делать. Он по-своему пытался, но потерял слишком многое и впал в депрессию. К сожалению, случившееся так сильно его сломило, что он просто не смог оправиться.

Я наклоняюсь к Райкеру, отзываясь на его боль, которая слышится в каждом слове. Знаю, каково это – рассказывать о подобных вещах так, будто это нечто обыденное, потому что для тебя самого оно уже и стало почти что обыденным, и все-таки знать, что это неправильно, и чувствовать боль, которая никогда никуда не исчезнет.

– Мне было семь, когда старейшины лишили моего отца родительского права. А с Ноксом мы дружили еще в школе, но из-за проблем у меня дома мы никогда не общались вне уроков. Но когда мне понадобилось место, куда бы я мог пойти, они вступились и попросили, чтобы им разрешили оформить опекунство. С тех пор я и живу с ними. Риз – моя мама, а они – все мои отцы, во всех отношениях, кроме биологического.

– Ты видишься с тем своим отцом? – нерешительно спрашиваю я.

Глаза Райкера на долю секунды отрываются от моих, и когда он снова поднимает взгляд, я замечаю боль в глубинах синевы.

– Он покончил с собой через несколько недель после того, как лишился меня.

Я вскакиваю со стула быстрее, чем успеваю это осознать. Залезаю к нему на колени, и он притягивает меня к себе.

– Мне очень жаль… – шепчу ему, стараясь передать в этих словах все способы, которыми я хотела бы избавить его от боли.

Райкер чуть улыбается той измученной улыбкой, которая появляется, когда невозможно ничего сказать или сделать, чтобы изменить дерьмо, случившееся в твоей жизни, и потому решаешь отмахнуться от всего этого и запрятать боль в глубине себя. Мне знакома эта улыбка. Я улыбаюсь так каждый раз, когда говорю о Бет или Лайкен… а теперь и о Талоне. Эта улыбка позволяет другим увидеть твои внутренние шрамы. И меня убивает видеть ее у него.

Откидываю с лица Райкера светлые волосы длиной почти до плеч. Провожу пальцами по мягким прядям и жалею, что не могу сказать ничего, что помогло бы ему почувствовать себя лучше, потому что знаю: словам не под силу сгладить борозды, которые оставляет нам жизнь. Я подаюсь вперед и накрываю его губы. Нежным и вдумчивым поцелуем я пытаюсь передать ему, насколько невероятным его вижу и что он заслужил от этой жизни гораздо лучшего. Этого недостаточно, но это все, что я могу дать; все, что я могу ему показать – что я буду заботиться о его сердце и душе и дорожить им так, как он всегда был достоин.

Руки Райкера проводят по моей спине, обхватывая меня и не давая отодвинуться слишком далеко, когда я отрываю свои губы от его. Он снова улыбается, и эта улыбка излучает радость и благодарность. Я клянусь себе, что каждый раз, когда та измученная улыбка будет возвращаться, я буду делать все, что в моих силах, чтобы на ее место пришла вот эта.

Нокс прочищает горло, и я оглядываюсь на него, вдруг понимая, что в какой-то момент времени у нас с Райкером появились зрители. Риз прижимается к папе номер три, и вся семья смотрит на меня и улыбается, хотя мне и не удается понять, как именно. Мои губы растягиваются в неловкой ухмылке, и я странно машу им, не зная, что еще сделать. Райкер усмехается, и мне на помощь приходит Нокс.

– Эмм, может, нам что-нибудь сыграть или типа того? – спрашивает он с моим любимым дерзким блеском в глазах.

Должно быть, его слова обладают каким-то волшебным эффектом, потому что все вдруг отрываются от нас с Райкером. Скайлар – вторая женщина-кастер, что несла в руках пироги, и партнерша Кейса – начинает хлопать в ладоши и умоляет Нокса и Райкера сыграть «Photograph». Она подходит ко мне и берет за руку, уводя от ребят и усаживая на стул рядом с собой.

– Ты уже видела, как они вместе играют? – спрашивает она с заразительным восторгом.