— Первые годы ей было очень тяжело. Никто не хотел пускать к себе девушку с плачущим младенцем. Большинство ночей мы проводили в приютах для бездомных. Мама редко вспоминает то время – думаю, для нее это слишком болезненные воспоминания. Но она была молода, красива и готова работать, и однажды нам повезло. Женщина, работавшая волонтером в столовой, куда мы ходили, пожалела ее. Она работала в фешенебельном отеле на Парк-авеню и устроила маму убирать номера. Работа не была гламурной, но для девушки без образования это стало спасением. Появился стабильный заработок, чаевые, и вскоре она смогла снять маленькую квартиру в Квинсе. В отеле был детский сад, и мама из кожи вон лезла, чтобы не потерять эту работу.

— Ты так ее любишь, – шепчет Скарлетт со слезами на глазах.

— Конечно. Она могла избавиться от меня в любой момент, но вместо этого разрушила собственную жизнь ради меня. Отказалась от семьи, друзей, привычного мира, даже от будущего – только чтобы оно было у меня. Даже если я его не заслуживал.

— Ты думаешь, что не заслуживаешь будущего?

— Я не хороший человек, Скарлетт. Мое происхождение тому доказательство.

Я слабо улыбаюсь, когда она прижимается головой к моей груди. Она обнимает меня с такой силой, будто хочет впитать всю мою боль до последней капли. Как и мама, Скарлетт упорно ищет во мне хорошее, даже когда его нет. Я касаюсь костяшками пальцев ее носа, возвращая ее внимание.

— Ты ошибаешься, Ист. Очень ошибаешься.

— Конечно, ты так скажешь. Ты – хорошая. Как и моя мать.

Она прикусывает нижнюю губу, оставляя на языке невысказанные слова. Когда молчание становится невыносимым, новый вопрос Скарлетт прерывает мое тревожное состояние.

— Тогда твоя мама и встретила отчима? В отеле?

— В общем то, да. Мне было семь, когда Ричард начал останавливаться в отеле. Ему хватило одного взгляда на маму. Этот ублюдок поселился в пентхаусе только чтобы видеть ее каждый день, – я безрадостно усмехаюсь. — Но мама заставила его попотеть. Ему понадобилось два года, чтобы он смог ее завоевать.

— Я не понимаю. Почему тогда ты его ненавидишь?

— Я же сказал. Я его не ненавижу. Он любит мою маму – как я могу его ненавидеть? Да, мне жаль, что он такой трудоголик и мало с ней бывает. Но он обращается с ней как с королевой, дает ей чувство безопасности и любви. Просто наши отношения всегда были напряженными – он видит меня настоящего, даже если мама отказывается это замечать.

— И ты злишься на него за это? – ее лоб морщится от попыток собрать воедино обрывки моего исковерканного пазла.

— Я злюсь, потому что он прав. Когда он смотрит на меня, мне не скрыться от самого себя. Понимаешь?

— Нет, – она хмурится.

— Такая упрямая, – дразню я, целуя ее нос.

— Кто-то еще знает?

— Парни догадываются. Я никогда не рассказывал им о маме так подробно, как тебе, но они знают, что прошлое у меня... непростое.

— Но они приняли тебя таким, какой ты есть?

— Наверное, – пожимаю я плечами, не понимая, к чему она клонит.

— Значит, возможно, что люди любят тебя за то, какой ты есть, а не за то, кто тебя создал? Что его грехи – не твои, и тебе не следует за них наказывать себя или чувствовать себя неполноценным?

— Скар...

— Нет, послушай. Я услышала тебя. Каждое самоуничижительное слово. Я все поняла. Я не стану отрицать твои чувства – они твои, и только ты знаешь, как прошлое повлияло на тебя. Я просто прошу задуматься: даже если ты появился на свет в результате чудовищного преступления, это не делает тебя таким же чудовищем. Только ты решаешь, каким человеком стать. Твое происхождение не должно определять твою суть.

Хотел бы я, чтобы все было так просто. Забыть, что во мне течет кровь монстра. Но это невозможно. Я всегда буду смотреть в зеркало и видеть дьявола внутри.

Отчаянно пытаясь убежать от своих демонов и переключиться на ее историю, я провожу пальцем по ожогам:

— А ты не хочешь рассказать мне свою историю?

Она опускает голову, поправляя очки на переносице.

— Ты не обязана, если не готова, – мягко заверяю я.

— Я готова рассказать. Просто не хочу твоей жалости, вот и все.

— Я бессердечный ублюдок, Скарлетт. Если ты не заметила, сегодня я это уже доказал. Я даже не понимаю, что такое жалость, – шучу я, надеясь, что это поможет ей раскрыться. — Ты и я, помнишь? Больно тебе – больно мне.

Она коротко кивает, и я, затаив дыхание, жду, когда она поделится своими демонами, как я с ней своими.