Нет, ее скованность не от неуверенности. Все дело в шрамах. Они напоминают ей о жизни, которую у нее украли, – и это слишком тяжело для нее. Лишь сегодня я осознал: она прячет свои ожоги не от мира, боясь, что они покажутся безобразными. Она прячет их от самой себя. Эти шрамы – клеймо, от которого ей не сбежать. Пока они скрыты, она может притворяться цельной, а не жертвой, какой себя считает.

После того, как Оуэн раскрыл мне правду, я примерно понимал, что увижу, когда Скарлетт полностью разденется. Мне предстояло не только узреть ее тайны, но и воочию столкнуться с болью, выжженной в ее душе. Но его версия той адской ночи – не та, которую я хочу услышать. Мне нужна ее версия. Я хочу погрузиться в ее тьму, обнять ее и принять ее страдания как свои. И тогда, возможно, она найдет в себе смелость сделать то же самое с моими.

Если кто-то и способен на это, так это Скарлетт.

Но сначала ей предстоит рассказать мне – своим мелодичным голосом – о кошмаре, через который она прошла. Потому что она не жертва. Она – выжившая. Воин, вырвавшийся из бездны и ставший той удивительной женщиной, что сейчас лежит передо мной. То, что она считает слабостью, я вижу как силу. И если уж я решил следовать воле Общества, то должен напомнить ей об этой внутренней силе, способной победить самых жестоких монстров. Даже если для этого придется преподнести ей свою израненную душу на серебряном блюдечке.

— Знаешь, что это мне напоминает? – ее голос звучит расслабленнее, чем час назад.

— Что?

— Ту сцену из "Титаника", где Джек рисует портрет Розы, лежащей на диване. Ты смотрел этот фильм?

— Смотрел, – усмехаюсь я.

— Хм… – она задумчиво хмурится. — Мне он никогда не нравился. Меня бесило, что Роза просто позволила Джеку умереть. Почему они не могли поделить дверь? Места хватило бы на двоих.

— Дело не в месте, а в весе. Дверь не выдержала бы их обоих.

— Ладно, допустим. Но почему бы им не меняться местами?

— Потому что это лишь ускорило бы переохлаждение. Вместо одного метрового Леонардо ДиКаприо ты получила бы двух обладателей "Оскара", замерзающих посреди Атлантики.

— Похоже, ты всерьез об этом размышлял, – она прикусывает губу, скрывая улыбку.

— Ты смеешься надо мной? – парирую я, внутренне наслаждаясь ее расслабленностью: обнаженная, раскинувшаяся на моей кровати, она все еще способна подкалывать меня.

— Немного.

— Осторожнее, Скар. Твоя попа сейчас в зоне риска, – игриво грожу я, щекоча ее ступни.

Ее тело мгновенно покрывается румянцем – и, черт возьми, от этого у меня встает. Хотя и до этого было не легче. Весь последний час мне приходилось бороться с собой, чтобы не наброситься на нее и не наполнить комнату ее стонами.

— Вообще-то, Джек мог бы выжить, если бы Роза сняла спасательный жилет и привязала его под дверью для устойчивости. Обоим хватило бы места, если бы они подумали, а не поддались страху, – объясняю я, надеясь, что разбор гибели героев хотя бы немного остудит мой пыл.

— То есть ты считаешь, что его жертва была глупой и бессмысленной? – она приподнимается с подушки.

— Я считаю, что со стороны все решения кажутся очевидными. Но когда ты внутри ситуации, ответы не так просты.

Она снова ложится, устремив взгляд в потолок, и ее игривость сменяется серьезностью.

— Она его не любила.

— Почему ты так решила?

— Потому что если бы любила – не смогла бы жить в мире, где его нет. Она бы умерла с ним той ночью. У нее не было бы выбора, будь ее чувства настоящими.

Я замираю, пораженный яростью, с которой она это говорит. Я тут же откладываю альбом, подползаю ближе и целую ее шрамы.

— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все? – шепчу я.

— Взаимно, – она трогает мои волосы, и в ее голосе звучит легкая грусть.

— Я – открытая книга.

— Сомневаюсь, – смеется она.

Я кладу подбородок ей на грудь, чуть ниже обнаженных грудей, наслаждаясь видом.

— Что ты хочешь знать?

— Ммм. Это официальное приглашение покопаться в твоей голове?

— Считай это красной дорожкой, – шучу я, слегка прикусывая нежную кожу у ее груди.

Она хватает меня за волосы, оттягивая подальше от желанного места.

— Обещаешь отвечать честно, что бы я ни спросила?

— Испытай меня. Я же сказал, я – открытая книга, – дразню я, снова приникая к ее груди и оставляя поцелуй прямо над сердцем.

— Почему ты так ненавидишь своего отчима? – ее вопрос на мгновение оглушает меня.

— Проще простого. Он – мудак. Следующий вопрос, – отмахиваюсь я.

— Я серьезно, Ист. Обычно ты держишься надменно, будто тебя вообще ничего не задевает. Но стоит ему сказать одно слово – и ты впадаешь в ярость. Почему?

Горло внезапно сжимается, и я переворачиваюсь на спину, закрывая рукой глаза.

— Я же сказал. Он – мудак. Вопрос исчерпан.