Но такой, как я, не заслуживает любви, только мучений.

Скарлетт – жертва, а я – доказательство того, что настоящее зло существует.

Она опускает голову, будто читает каждую тревожную мысль в моей голове.

— Хочешь остаться здесь или пойдем куда-нибудь еще? – спрашиваю я, гадая, не будет ли ей слишком тяжело оставаться здесь с ее травмированной психикой.

— Хм. Это же моя первая вечеринка на Хэллоуин. Будет жаль, если я нарядилась зря, – она игриво хлопает ресницами, изображая храбрость.

Я подавляю стон, который рвется наружу. Я все еще чувствую, как ее идеальные губы, похожие на лук Амура, обхватывают мой член. Я точно не против сбежать с этой вечеринки, чтобы повторить все это у нее дома. Если я недостоин сердца Скар, то хотя бы ее тело – пока она позволяет – должно утолить мою жажду.

Но она права.

Скарлет, наверное, по пальцам одной руки может пересчитать, на скольких вечеринках она была за всю жизнь. Уже то, что она вообще пришла, о многом говорит. Я не сомневаюсь, что она здесь из-за меня. Так что моему желанию снова завладеть ее ртом придется подождать. Сначала я должен вознаградить ее за храбрость и показать ей, как можно хорошо провести время.

— Тогда, думаю, пора познакомить тебя с моими друзьями, – подмигиваю я, когда мы возвращаемся на вечеринку.

Ее губы кривятся в улыбке, а щеки заливает прелестный розовый румянец.

Порой она настолько болезненно застенчива, что не может попросить о том, чего действительно хочет. Мне бы это казалось милым, если бы временами не бесило. Она приучила себя к такому поведению. Ее истинная натура – не та робкая мышка, которую она показывает миру. Это всего лишь одна из многих масок, за которыми та прячет свое настоящее "я".

Каким-то образом она внушила себе, что если будет делать себя достаточно незаметной, никто не обратит на нее внимания. Ее застенчивость – лишь побочный эффект этой игры. Я знаю, что внутри нее бьется сердце свирепой богини – той, что сожжет мир дотла, если ей дать шанс. Когда она на сцене, поет от души, я вижу проблески той женщины, которая умирает от желания открыться. Но, как и я, она скована своим прошлым, вынужденная быть той версией себя, которую этот гребаный мир не сожрет заживо.

— Пошли, – говорю я с легкой улыбкой, кивая ей, чтобы та шла за мной, и переплетаю свои пальцы с ее, обожая, как идеально они совпадают с моими.

Когда мы поворачиваем за угол в направлении, где кипит основное веселье, я замираю на месте, заметив две знакомые фигуры в нише неподалеку. Кольт прижимает Кеннеди к стене, его рука нависает над ее головой, а она неуверенно смотрит в его суровое лицо.

Блядь! Только не снова.

— Подожди здесь. Если станет невмоготу – позови меня, – приказываю я, оставляя растерянную Скарлетт на месте, а сам иду разбираться с этим бардаком. Я не хочу оставлять Скар одну, но и не хочу, чтобы у нее был билет в первый ряд на это дерьмовое шоу.

Я медленно подкрадываюсь к ним, пытаясь подслушать их напряженный разговор, прежде чем окончательно прервать его. Кольт и Кеннеди настолько поглощены друг другом, что даже не замечают моего приближения. К счастью, коридор окутан тем же темно-синим светом, что и весь дом, создавая жутковатую хэллоуинскую атмосферу, которая успешно скрывает мое присутствие от этой странной парочки.

Приблизившись, я понимаю, что выражение Кольта не такое уж угрожающее, как я сначала подумал, а скорее разбитое и потерянное. Одного этого достаточно, чтобы включить все мои сигналы тревоги, но я вижу то же самое страдальческое выражение на лице Кеннеди. Я прочищаю горло, привлекая их внимание, и Кольт мгновенно опускает руку, давая Кеннеди пространство.

— Все нормально? – спрашиваю я, и мой тон ясно дает понять, что то, что происходит между ними, далеко от того, чтобы быть нормальным.

— Конечно, – Кеннеди бросает мне свою привычную фальшивую улыбку, ту, что она оттачивала годами. Она запросто может заставить тебя поверить во что угодно одной лишь своей ослепительной улыбкой. Я знаю это лучше других – ведь большинство своих уловок она освоила благодаря мне. Жаль, но на меня ее фокусы не действуют.

— Ты в этом уверена? – я скрещиваю руки на груди, сверля взглядом разъяренного Кольта.

— Не говори глупостей. Все в порядке, – напевает она, стараясь отмахнуться от моих подозрений.

Да уж, очевидно, что все совсем не в порядке.

Когда голос Кеннеди взлетает на октаву выше – это верный признак того, что она взвинчена. И не нужно быть гением, чтобы понять причину. То, о чем говорили Кен и Кольт, задело ее за живое. Даже гадать не приходится, что именно он мог сказать, чтобы так ее расстроить.