Для нее я всегда буду благословением.

Для Дика – проклятием.

И, как ни странно, в этом я с ним согласен.

Я вхожу в дом и, проходя мимо гостиной, мгновенно чувствую себя дерьмом. Мама свернулась калачиком на диване, с книгой на коленях, при свете настольной лампы.

Черт.

Она не могла заснуть, и это целиком моя вина.

В последнее время она упрямо дожидается меня, если я не отвечаю на ее сообщения. Будто чувствует, что со мной творится что-то неладное, и боится, что однажды я просто не вернусь домой. Я никогда не расскажу ей правду о том, что случилось прошлой весной, но ее интуиция в отношении меня настолько сильна, что ей даже не нужны слова – она просто знает, когда что-то не так.

Честно говоря, именно поэтому я в последнее время и держусь с ней так холодно. Если буду сохранять дистанцию, может, она решит, что я просто веду себя как законченный мудак – просто так, из принципа. Пусть уж лучше думает, что я мудак, чем узнает, что я убийца. Из двух зол я выбираю меньшее.

Я беру шерстяной плед у ее ног и накрываю ее. Наклоняюсь, целую в лоб – и на ее лице тут же появляется легкая улыбка. Даже во сне она будто знает, что я дома, что я в безопасности. А ведь это все, чего она хочет – чтобы я был в безопасности. Меня убивает мысль, что я заставляю ее волноваться, но если бы она узнала, во что мы с парнями влипли, это свело бы ее в могилу. Этого я допустить не могу.

Я направляюсь на кухню – перекусить в три часа ночи, разогрев ее домашние ньокки. Да, теперь у нас есть повара и горничные, но иногда мама все равно берет на себя обязанности домохозяйки – просто чтобы почувствовать себя прежней. Не избалованной королевой, за которую ее держит Дик. Аромат свежего базилика и томатного соуса словно возвращает меня в те времена, когда все было проще. Я набрасываюсь на еду, запивая ее ледяной водой, поскольку на той греческой вечеринке выпил достаточно алкоголя, чтобы мне хватило на несколько дней.

Я беру бутылку с собой в комнату, но замираю в холле.

Дик бережно подхватывает маму на руки и несет ее наверх, в спальню. На нем по-прежнему белая рубашка, черный галстук и брюки – его обычный "рабочий" вид. Видимо, этот засранец засиделся в своем кабинете допоздна, пока я тусил.

Даже на таком расстоянии я слышу, как он шепчет ей на ухо что-то нежное, и она крепче прижимается к его груди, пряча от меня свою милую улыбку. Его темно-карие глаза, еще секунду назад мягкие от нежности, леденеют, когда он замечает мое присутствие.

— Мог бы и позвонить, – бросает он, и на его губах застывает привычная гримаса недовольства.

Ненавижу, что он прав. Я мог бы. Но не стал. Его верхняя губа нервно дергается, когда он видит мое бесстрастное выражение лица.

— Ты ее не заслуживаешь, – рычит он.

— Как и ты, – парирую, не моргнув и глазом.

— Разница между нами в том, что я знаю, что не заслуживаю, – бросает он в ответ и резко отворачивается, поднимаясь по лестнице. Ему больше не интересно, что я могу сказать.

Самое мерзкое то, что это, наверное, единственное, что объединяет нас с отчимом.

Мы оба ее не заслуживаем.

Ей не следовало выходить за него замуж.

А мне вообще не следовало рождаться.

Истон

— Доброе утро, соня, – напевает мама с сияющей улыбкой, когда я вхожу в столовую.

— Доброе, – бормочу я, зевая.

Я подхожу к ней, касаюсь губами ее лба, затем отодвигаю стул и наливаю в кружку густой черный кофе, надеюсь, что он прогонит остатки сна и поможет собраться перед учебой.

— А Ричарду не пожелаешь доброго утра? – она вопросительно приподнимает брови в сторону мужа.

Я бросаю взгляд на отчима, восседающего во главе стола. В безупречном темно-синем костюме он продолжает отвечать на электронные письма в телефоне, совмещая работу с завтраком.

— Доброе, Дик, – усмехаюсь я, зная, как он ненавидит это прозвище.

Он закатывает глаза и бурчит что-то в ответ, даже не отрываясь от экрана.

Я откидываюсь на спинку стула, неторопливо потягивая кофе, когда чувствую на себе пристальный взгляд матери.

— Тебя что-то беспокоит, Наоми? – поддразниваю я, прежде чем наложить себе яичницу с беконом.

В ее светло-серых глазах сверкают искорки, из-за которых она выглядит моложе своих тридцати девяти лет. А легкий взволнованный смешок, который она издает, только подчеркивает ее детскую непосредственность. После всего того ада, через который прошла, просто чудо, что она сохранила эту чистоту. Я даже не смотрю на Дика, но чувствую, как он убирает телефон, завороженный, как всегда, ее радостью.