Пусть Ричард Прайс поцелует меня в зад со своими колкостями. Он для меня – никто. Просто неудачная случайность, в которую влюбилась моя мать. С каких это пор я обязан жить по его правилам? До него у меня не было "мужского примера", который указывал бы, что делать. И мне это было не нужно. Всегда были только мы с мамой против всего мира. Разве это плохо? Конечно, мы не лакомились шикарными блюдами, иногда наш ужин состоял из гриль-сэндвичей, приготовленных из двухдневного хлеба и подозрительного сыра, но мы были счастливы.

Теперь нет.

Можно сколько угодно притворяться, будто мама довольна жизнью. Но я-то знаю, что она несчастна.

А как иначе?

Через пару месяцев у них с Диком будет пятнадцатая годовщина свадьбы. Но сколько бы лет ни прошло – весь Эшвилл по-прежнему считает ее чужой в их богатом, благополучном мирке.

И они правы.

Мы – чужаки.

Мы лишили их желанного трофея.

Здесь полно этих сучек, которые до сих пор не могут пережить, что Ричард Прайс когда-то обратил внимание на мою мать. Все были уверены: когда самый завидный холостяк Нортсайда наконец остепенится, он выберет одну из стерв голубой крови, круживших вокруг него, как стервятники. Но уж точно не мать-одиночку из Бруклина, едва сводившую концы с концами.

Теперь маме больше не приходится мыть чужие унитазы, но весь Эшвилл по-прежнему видит ее на коленях. Либо как шлюху, которая натрахала себе состояние Прайсов, либо как горничную, которой не стоило вылезать из гетто.

Самое худшее во всем этом то, что часть меня жалеет, что она не отказала Дику тогда, много лет назад. Для меня выбор между нищетой и самоуважением очевиден. Я лучше буду гребаным нищебродом, чем стану кланяться кому бы то ни было.

Черт, большинство и на меня бы смотрели с тем же презрением, если бы думали, что им это сойдет с рук. Но я слежу, чтобы не сошло. Да, я сын своей матери, но если она предпочитает подставлять вторую щеку, то я придерживаюсь принципа "око за око". Сунешься ко мне и получишь по заслугам.

Услышу, что какая-то светская львица назвала мою мать шлюхой – и сделаю так, чтобы ее драгоценная доченька стала одной из них.

Какая-то сучка пошутит за завтраком, что моя мама когда-то чистила унитазы в отелях – и ее сын будет чистить мне ботинки на глазах у всех.

Какой-то завистливый урод посплетничает с приятелями на поле для гольфа о том, что мама "умеет стоять на коленях" – и я лично позабочусь о том, чтобы его жена продемонстрировала это мастерство в моей спальне на камеру.

Тронешь моих – и я сделаю все, чтобы уничтожить тебя.

Если бы Дик тратил меньше сил на то, чтобы цепляться ко мне, и больше – на защиту своей жены, возможно, мне не пришлось бы постоянно наводить порядок.

Я распахиваю дверь общежития, и меня окутывает сладкий предрассветный ветерок, охлаждая внезапную ярость. Каждый раз, когда холодает, это напоминает мне о доме. О снеге, о дожде – обо всем том хорошем, что дарит Нью-Йорк. Северная Каролина жаркая, влажная и до тошноты учтивая. Местные, с их сладкими южными акцентами и фальшивыми улыбками, запросто опустят вас в грязь и разнесут ваше имя по всему городу. В Бруклине мы говорили придуркам все, что думаем, в лицо, без этой слащавой, циничной хрени.

Даже после всех ужасов, через которые пришлось пройти моей маме, мысль об отъезде из Нью-Йорка ни разу не приходила ей в голову. Она задумалась об этом, только когда Дик надел ей кольцо на палец. Под ложными предлогами и обещаниями мы собрали вещи и переехали в Эшвилл, даже не подозревая, что меняем крыс, роющихся в мусорных баках, на змей в украшениях от Cartier.

Дик даже пальцем не шевелит, чтобы защитить ее от этих тварей. Вместо этого он бросает ее на растерзание волкам, не задумываясь о ее душевном состоянии, ожидая, что она смирится с их ядовитыми пересудами.

Что это за хрень?

Это что, по его мнению, любовь?

Да пошел он.

Он не имеет ни малейшего понятия о любви. Если бы было иначе, если бы он хоть немного заботился о маме – мы бы жили в Нью-Йорке, где она чувствовала себя в безопасности. Это был наш дом, а он отнял его у нас ради своих социальных и финансовых амбиций.

И теперь кто-то снова пытается отнять у меня дом.

Если я считаю себя мстительной силой, с которой стоит считаться, то Общество меня превзошло.

Я трясу головой, не желая углубляться в эти мысли, и спешу к своему грузовику. Сейчас я могу справиться только с одним пиздецом за раз. К счастью, двадцатиминутная поездка немного охлаждает мой пыл, а музыка по радио помогает отвлечься.

Разумеется, когда я, наконец, оказываюсь в поместье Прайсов, привычная злоба, живущая во мне, снова поднимается.

Я сам виноват. Я мог уехать сразу после школы, приняв предложение Нью-Йорского Университета. Но остался. Остался, потому что, как бы ни хотел сбежать, желание защищать маму сильнее. Она единственный человек на этой земле, которого я люблю больше себя. И даже несмотря на то, что я худший сын в истории человечества, она все равно смотрит на меня так, будто я лучшее, что с ней случалось. Никакие бриллианты, роскошные дома или дорогие путешествия, которыми Дик осыпает ее, не сравнятся с тем, что дал ей какой-то падонок, лишивший ее невинности.