Я пытаюсь открыть глаза, чтобы повиноваться, и застываю с полуоткрытым ртом при виде этого дикого, богоподобного создания позади меня. Он снова дергает за мой парик, заколки впиваются в кожу головы, чтобы я не отводила взгляда. Убедившись, что я не осмелюсь отвернуться, он начинает медленно двигаться, но этот неторопливый темп длится недолго. Прежде чем я успеваю опомниться, Истон уже яростно берет меня сзади. Мое дыхание сбивается, а пальцы впиваются в край столика, чтобы удержать равновесие. Он отпускает мои волосы, хватается за бедра и продолжает безжалостно вколачиваться в меня. Мои дрожащие коленки подкашиваются от этой ярости, но Истон не позволяет мне упасть.

На протяжении всего этого он не отрывает взгляда от моего отражения. Раскаленная сталь его глаз пронзает самые темные уголки моей души, требуя от меня большего, чем я готова отдать. Его резко очерченная линия челюсти напрягается с каждым толчком, а на висках проступают капли пота. Все мое тело содрогается, когда одна из его рук отпускает мое бедро, и ловкие пальцы касаются клитора, выжимая из меня новые стоны. Его прерывистое дыхание смешивается с моим, и электричество между нами лишь нарастает.

Это больше, чем ненависть.

Это годы разочарования и гнева, вымещаемые на нищих телах с каждым безумным движением. Эта жестокая расплата похожа на священное искупление – цена, которую мы оба должны заплатить за то, что так долго отказывали себе в том, чего тайно желали.

Мое тело становится его игрушкой, пока он вытягивает из меня новые стоны страсти. Он погружается в меня до предела, вонзая зубы в мое плечо, и я громко кричу. Моя рука в перчатке впивается а его темные волосы, дергая за них без сдержанности, отвечая ему той же смесью боли и удовольствия, которую он так искусно мне дарит.

Истон приподнимает меня, прижимает к себе и продолжает погружаться в мою влажную плоть. Моя грудь вздымается в предвкушении его следующего движения, а мышцы его предплечий напрягаются, когда мои внутренние стенки начинаются сжиматься вокруг него.

— Посмотри на меня, Скар, – повторяет он хрипло.

Его пронзительный взгляд, исполненный несравненной красоты расплавленного серебра, обдает меня пламенем, словно он наслаждается тем хаосом, который творит с моим телом. Это разрушает все стены, что я воздвигала годами, чтобы не допустить именно этого – того, как дьявол растлевает мою душу.

— Скажи, ты ненавидишь меня сейчас? Скажи этого, когда кончишь со мной внутри себя.

Грешная дрожь пробегает от пят до самого позвоночника, и я чувствую, как из моей груди рвется громкий стон.

— Соври мне, Скар. Дай мне попробовать твою ложь на вкус, – хрипит он, облизывая мою шею, играя с клитором так, что перед глазами вспыхивают ослепительные искры. — Черт возьми, Скар. Скажи это, детка, – умоляет он грубым шепотом, и от того, как близок он к пику, я сама лечу в пропасть.

Я больше не могу сдерживать нахлынувшую волну экстаза и кричу слова ненависти, хотя знаю – ничто столь прекрасное не может быть осквернено ложью. Он входит в меня еще дважды, прежде чем его собственный оргазм достигает кульминации, увлекая нас обоих в сладострастную бездну.

Мы вместе переживаем волны оргазма, цепляясь за остатки рассудка, пока туман страсти не рассеивается. В гримерке воцаряется тишина, и лишь наши отражения в зеркале продолжают этот безмолвный диалог. Я полностью обнажена, а Истон все еще в своем черном костюме.

Я отшатываюсь, когда он отпускает меня, но быстро прихожу в себя, уже тоскуя по той близости, что только что была между нами. Пытаясь успокоить сердцебиение, я наблюдаю, как он завязывает презерватив и выбрасывает его в урну. Я не поворачиваюсь к дьяволу, заставившему мое тело петь для него. В отражении зеркала я вижу, как мы вновь надеваем свои маски, притворяясь, что возвращаемся к привычной роли.

Но это бесполезный обман.

Мы оба знаем, что только что выпустили на волю то, что годами держали взаперти.

Это не ненависть.

Это никогда не было ненавистью, как бы мы ни старались убедить себя в обратном.

Но мы оба понимаем – дать этому название значит разрушить все.

Отрицание и ложь – единственное, что еще защищает нас от опасной правды.

И кто знает, как долго мы сможем продолжать эту игру.

Скарлетт

— Скарлетт? Ты слышала хоть слово из того, что я сказал? – обеспокоено спрашивает дядя, откладывая блокнот на церковный амвон.

— Что? – рассеянно бормочу я.

— С тобой все в порядке? У тебя лицо раскраснелось.

Я инстинктивно прикрываю щеки ладонями, пряча румянец от проницательного взгляда дяди.

— Я в порядке. Просто впитываю твою мудрость, вот и все, – торопливо объясняю я, изо всех сил стараясь не ерзать на церковной скамье, пока откровенно лгу ему в лицо.