Репортер новостей в кадре рассказывает о том, как правнучка жертвы наткнулась на спрятанные в стене дневники и как это привело к раскрытию убийства и установлению личности убийцы. Я бросаю взгляд в окно, через стекло пробивается множество вспышек света.

Прямо в этот момент возле моего дома стоят репортеры. Они хотели снять сюжет с поместьем Парсонс на заднем плане. Действительно, что за жуткая история без старого викторианского особняка, нависшего над красивой блондинкой с красной помадой на губах?

– Должно быть, она всю жизнь испытывала такое чувство вины, – тихо говорю я. Всплеск грусти от осознания того, что бабушка помогала скрывать убийство, все не проходит.

Удивительно, но у мамы не находится язвительного ответа.

– Думаю, это так, Аделин. Это тяжелый груз, особенно учитывая, что ей было всего шестнадцать, когда это произошло. Вероятно, она получила очень сильную травму.

Я нахмуриваю брови сильнее.

– Меня удивляет то, что она всегда была такой жизнерадостной.

– Иногда самые счастливые люди – это самые печальные люди, – говорит она, повторяя расхожую цитату.

– Тогда какие самые несчастные люди?

– Уставшие.

– Звучит грустно.

Она издает сухой смешок.

– У меня скоро показ. Мне нужно идти. Увидимся через пару недель на День благодарения.

– Эй, мам? У меня последний вопрос, – торопливо выпаливаю я. Что-то беспокоит меня в этом деле, и я не в силах сдержаться и не спросить.

Она вздыхает, но остается на линии, молча призывая меня продолжать.

– Это случайно не ты прислала мне черный конверт с фотографиями и запиской?

Она молчит, и мое сердце начинает колотиться в груди.

– Мам? – переспрашиваю я.

Она откашливается.

– Думаю, мы с твоей бабушкой похожи больше, чем ты думала.

Мои глаза раскрываются, когда на меня обрушивается осознание, бьющее мне прямо в грудь. Тот конверт мне прислала действительно она. А это значит, что она знала об убийстве Джиджи и роли бабушки в нем – все это время.

Невероятно, черт возьми.

– Ты хранила ее секрет, – шепчу я.

– Мне нужно идти, Адди. Показ дома через пять минут.

– Ладно, – бормочу я, но связь уже оборвалась.

Нет никаких способов узнать, когда именно мама узнала, что бабушка скрывала убийство, – и я сомневаюсь, что она когда-нибудь расскажет об этом, – но думаю, это случилось еще до моего рождения, поскольку у меня нет никаких воспоминаний о том, чтобы эти двое когда-либо ладили друг с другом.

Мамина горечь и неприязнь к бабушке внезапно обретают смысл.

Бабушка покрывала убийство своей матери, а ее дочь, в свою очередь, скрывала ее причастность к этому.

Мой мозг кипит от всей этой информации, и я в полном шоке от того, что моя мать тоже приложила руку к сокрытию убийства Джиджи. Это уже слишком.

Я поворачиваю голову и смотрю в окно, а мои мысли обращаются к Зейду. На самом деле, они и не покидали его, весь день пребывая в глубинах моего мозга и давя на мои плечи.

В безопасности ли он сейчас? Жив ли?

Когда я вообще начала беспокоиться о его безопасности?

Мне нужно проверить свою голову у врача. Но, разумеется, я не стану делать этого. Каким-то окольным путем я начинаю принимать свою новую реальность.

Я влюбляюсь в своего преследователя. В тень, которая следит за мной по ночам. В человека, который преследует меня и полностью разрушает мой мир.

И мне предстоит принять не только это, но и тот факт, что теперь вся моя жизнь будет пронизана беспокойством. Он опасен, но опасности, которым он себя подвергает, не менее страшны. Он может однажды выйти из дома и больше никогда не вернуться.

Как мне справиться вот с этим?

Встав, я иду на кухню, чтобы приготовить себе коктейль. Я включаю свет, но тут же замираю.

На столе лежит красная роза со срезанными шипами. И я не могу объяснить, почему у меня на глаза наворачиваются слезы. Может быть, потому что теперь, когда мне небезразличен этот тупой придурок, я не знаю, последняя это роза или нет.

Шмыгнув носом, я подхожу к розе и беру ее, вертя стебель в пальцах.

– Черт тебя побери, Зейд, – бормочу я вслух. – Я не прощу тебе, если ты умрешь.

От глубокого сна меня пробуждает громкое жужжание телефона. По моей щеке стекает слюна, и я рассеянно вытираю ее рукой, пока другой хватаю мобильник.

Яркий свет экрана вызывает вспышку головной боли, стоит мне вглядеться в него. Сейчас только одиннадцать вечера. Я проспала не больше часа.

Телефон снова жужжит, оповещая меня о текстовом сообщении. Открыв приложение, я вижу, что Дайя написала мне уже несколько сообщений.

«Ты не спишь?»

«Я очень расстроена сейчас, и мне не помешала бы подруга».

«Ты приедешь?»

«Буду очень признательна».