— Я удрала из той комнаты так быстро, как только смога. — Вместо того, чтобы принять вызов и спеть перед другими.

— Верно. Но это не имело значения. Это была мелкая, показушная, благородная ерунда. А вот это важно. На кону чья-то жизнь, и я знаю тебя, Виктория, ты не бросишь того, кто в этом нуждается.

Я замираю и делаю глубокий, бодрящий вдох.

— Откуда ты меня так хорошо знаешь?

Неприятное ощущение скользит по моей коже, когда я осознаю, насколько сильно я раскрылась перед ним, заставляя меня сомневаться в границах, которые я никогда не собиралась позволять ему нарушать. Каким-то образом с каждым разговором, с каждым безмолвным песенным днем ему удается обнаружить грубые очертания моих скрытых шрамов и невысказанных секретов. Когда Илрит смотрит на меня, он видит меня. Он такой же знакомый, как моя команда, такой же уютный, как моя семья. Он запретен и в то же время освобождает в каждом украденном мгновении и прикосновении. Быть здесь, работать с ним, учиться магии… это заставляет меня чувствовать себя живой так, как я никогда не чувствовала раньше.

— Ты справляешься со всем с изяществом. Все потому, что ты хочешь помочь людям, которые тебя окружают, и тем, кого ты любишь. Это достойно восхищения.

Его слова рисуют меня как образец бескорыстия, и горькая улыбка подергивает мои губы. На самом деле все гораздо сложнее, здесь есть и оттенки искреннего сострадания, и оттенки скрытого, грызущего желания быть достойным. Долгое время я существовала в мутном противоречии: упрямая, но желающая прогнуться, чтобы угодить другим, независимая, но жаждущая одобрения, нуждающаяся и недостаточно нуждающаяся.

Мне удалось убедить себя, что если я буду работать, стремиться, помогать и отдавать, то смогу компенсировать свои недостатки и быть достойной любви окружающих.

Возможно, я ошибалась. Если он считает мои мотивы такими простыми и альтруистичными, значит, он меня совсем не знает.

— А теперь держись за мои плечи. — Илрит отпускает мою руку и становится ко мне спиной, не обращая внимания на эмоциональную муть, которую он разворошил в моей душе.

— Прости?

— Так будет проще, быстрее, да и мне не сложно.

— А не унизительно ли для герцога, когда кто-то скачет на тебе, как на дельфине? — Мысль ускользает от меня, и даже оболочка не удерживает ее.

Он оглядывается через плечо, сужая глаза.

— Раньше я об этом не думал… но спасибо, что просветила меня, как ты можешь воспринять мою доброту. Так ты хватаешься или нет?

— Ты уверен, что ничего страшного не случится, если люди увидят наши прикосновения? — Я оглянулась на усадьбу. Там несколько сирен. Но, похоже, никто не обращает на это внимания.

— Это практическое прикосновение. Безвредное. Не настолько, чтобы углубить твою связь с этой планом. Это никого не волнует. — То, как он это говорит, заставляет меня задуматься, не пытается ли он убедить в этом не только меня, но и себя.

— Я могу плавать самостоятельно.

— Ты медлительная.

— Не стоит торопиться, не так ли?

Он поворачивается ко мне лицом, складывая руки.

— Тебе всегда так трудно принять помощь?

— Я пытаюсь предотвратить наши неприятности. — Я закатываю глаза. — Прости меня за заботу.

— Не прячься за состраданием, чтобы скрыть тот факт, что ты просто не хочешь чувствовать себя в долгу или уязвимой.

— Извини. — Я откидываюсь назад и складываю руки, как будто могу защитить сердце, в которое он пытается ткнуть пальцем. Немного посмеяться над его позицией — это дополнительное преимущество. — Мы не анализируем меня. — Даже если он абсолютно прав.

— Виктория, тебе не нужно прятаться. — Он осторожно опускает кончики пальцев на мое предплечье. — Я понимаю. — То, как он смотрит на меня… — Лидеры вроде нас, те, кто отвечает за воинов или экипажи кораблей, никогда не нуждаются в помощи. Ведь именно мы должны помогать другим, не так ли? Просить помощи — значит навязываться тем, кого мы призваны защищать, показывать уязвимость там, где ее быть не может. Мы готовы отдать все, даже свою плоть и кровь, если такова будет цена.

Слова нежные, даже интроспективные, и в них чувствуется критика как его самого, так и меня. Мои руки дергаются, желая ответить так же, как я защищалась от Чарльза. Но как бы я ни была раскрыта… я не чувствую себя защищенным. Возможно, это потому, что в своей оценке он приравнивает себя ко мне. Почему-то в этот момент я чувствую себя менее… одиноким.

— Есть вещи похуже, чем жертвовать собой, — мягко говорю я.

— Конечно, есть, — легко соглашается он. — Но ты не обязана.

— Я не должна? — Я усмехаюсь и пожимаю плечами. Илрит открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его, справедливо рассудив, что так будет лучше.