— Ты действительно веришь, что у меня было достаточно сил, чтобы спасти тебя той ночью, не пометив тебя — и только тебя — как помазанника, как жертву? Что я мог уберечься от самой смерти, не пометив тебя для этого? — В его лице промелькнула ненависть, наиболее близкая к ненависти. Нотка горького смеха щекочет заднюю часть моего сознания. — О, Виктория, как бы я хотел обладать такой силой. Если бы я обладал ею, мой народ не голодал бы, не гнил и не становился жертвой рейфов. Если бы я был по-настоящему могущественным, разве стал бы я приносить в жертву человека в надежде, что это облегчит наши страдания?

У меня нет ответа, поэтому я ничего не говорю. Часть меня хочет думать, что он лжет. Но какая от этого польза? У него и так все в руках. Ему не нужно, чтобы я ему сочувствовала. Но… я сочувствую. Мне знакомо отчаяние, которое возникает при попытке вернуть контроль над ситуацией, перевернувшейся с ног на голову.

— Если бы я контролировал ситуацию, я бы… моя мама бы… — Он постоянно останавливает себя. Потом, собравшись с духом, продолжает: — Никто из нас не контролирует ситуацию, пока Лорд Крокан бушует, угрожая убить всех нас. Вечное Море — последний барьер между его гневом и гнилью, пронизывающей весь Мидскейп, а возможно, и весь мир смертных. Я должен сделать все, что в моих силах, чтобы защитить свой народ и не допустить этого.

Это чувство меня успокаивает. Это я тоже могу понять. Это желание мне слишком хорошо знакомо: защищать тех, кого любишь больше всего.

Возможно, его можно переубедить. Если есть способ использовать его потребности для удовлетворения своих…

— Тогда делай то, что должен. — Я беру его руку в свою и медленно подношу к своему телу. То, что именно я пересекаю эту черту, дает мне некое чувство контроля. Чувство, в котором мы оба так явно и отчаянно нуждаемся. Его пальцы скользят по моей груди поверх корсета. Мое сердце, как маленькая птичка, пытается вырваться из клетки, и я надеюсь, что он этого не почувствует.

— Я не должен прикасаться к тебе, — пробормотал он.

— Почему?

— Никто не должен. Приношение должно оборвать все связи с этим миром. — И все же, даже когда он произносит эти слова, его внимание сосредоточено исключительно на его плоти против моей.

Я отпускаю его, чувствуя себя немного глупо в своем предположении о том, для чего предназначалась его протянутая рука.

— Тогда делай, что должен.

— Очень хорошо. — Он хмыкает, когда он убирает пальцы от моей кожи. На кончиках его пальцев, как роса на листьях, собираются маленькие искорки света, которые появлялись раньше. Он проводит ими по мне, и свет создает цветные линии, которые ложатся на мою кожу с теплом солнечного света.

В песне, которую поют его руки, много печали. Я тоже слышала ее в ту первую ночь, все эти годы назад, и я вижу ее сейчас. Когда он рисует на мне знаки, эмоции переполняют его до краев, грозя перелиться в меня. Его пальцы проводят три дуги по обеим сторонам моей шеи — отметины, напоминающие жабры рыбы. Они проходят по обоим предплечьям, огибая мои ладони. Указательным пальцем он проводит линию по кости в центре моей груди. Каждая отметина оживает, пульсируя и волнообразно двигаясь в такт его песне, принимая форму непонятных мне линий и вихрей.

Я никогда не понимала, что почти прикосновение может свести человека с ума почти так же, как и само прикосновение.

Наконец он останавливается, и свет меркнет, но новые разноцветные отметины на моей плоти не исчезают.

— Для первого дня достаточно.

— Что это такое?

— Слова древних — их песни и истории, облеченные в форму музыки. Это язык, который почти невозможно постичь смертным, — отвечает он. Я наполовину ожидала, что он скажет, что это не мое дело — знать.

— Если ты не можешь его постичь, то как ты можешь его обозначить?

— Вся жизнь появилась из рук Леди Леллии, Богини Жизни. Ее след до сих пор лежит на наших душах и сердцах. Даже если наш разум не может постичь пути прежних, вечные части нас помнят, — отвечает он. — Лючия может рассказать больше, если ты захочешь. Она училась в Герцогстве Веры.

Проходит мгновение, и никто из нас ничего не говорит. Его слова прозвучали как отказ от дальнейших расспросов и завершение нашего разговора. Но он не уходит. Вместо этого он продолжает смотреть на меня. Как будто… он чего-то ждет?

— Я вернусь позже для дальнейшего помазания, — быстро говорит Илрит и плывет через китовые кости, из которых сделана птичья клетка. Несколько взмахов хвостом — и он исчезает среди зданий усадьбы, раскинувшейся подо мной. Почти как будто он убегает.

Это… оно? Вопрос витает в воде вокруг меня. Просит ответа, которого я не получу.

Я жду, вернется ли он. Я жду, что они вернутся. Глупо это или нет. Я не могу поверить, что они действительно собираются оставить меня без присмотра и без каких-либо дальнейших объяснений. Я подплываю к одному из отверстий между китовыми костями, оценивая свое положение.