Я понимала, как получить сто баллов за тест. Могла проверить свою работу и понять, где допустила ошибки. Если не повезло получить девяносто девять, в следующий раз просто трудилась усерднее. Никогда не сдавалась, пока не достигала лучших результатов по предмету. Я получила высший бал по тригонометрии, лучше всех сдала вступительный тест и свободно говорила на двух языках.

Но с ребенком мне точно было не видать таких оценок. Никто никогда не скажет, все ли я делаю правильно, а если и скажет, то это будет предвзятое мнение.

Я сделала глубокий вдох. Передо мной открылся новый неизвестный путь, и я не знала, что меня ждет впереди.

Да, я хотела детей. Маленьких красивых малышей, которые называли бы меня мамочкой, а своего отца папочкой. Но я не могла втягивать в это Данте.

Я не сообщила ему даже сейчас, потому что понимала, я должна быть на сто процентов уверена.

Представив зеленоглазых детишек, я улыбнулась. Из Данте получился бы идеальный отец, даже если я сама понятия не имела, как стать хорошей мамой.

Но я ни в коем случае не собиралась принуждать его к чему бы то ни было.

– Делайла Харди?

Медсестра пропустила меня внутрь и задала необходимые вопросы. Все прошло быстро, для сотрудников больницы это был рядовой осмотр, а вот для меня – настоящее судьбоносное событие.

Она налила гель на палочку и провела ей по моему животу.

– Давайте быстро проверим сердцебиение, а потом доктор Палли ответит на все интересующие вас вопросы.

– Хорошо.

Женщина провела датчиком по моему животу.

Потом повторила движения.

На ее лице отразилось беспокойство.

– Иногда мне не удается поймать малыша. Позвольте, я позову доктора.

Сначала вошел один врач, затем другой. После они стали искать сердцебиение с помощью трансвагинального узи, а мое собственное сердце стучало все быстрее и быстрее.

– Что-то не так? – спросила я.

– Мы не уверены, – доктор Палли погладил меня по плечу.

Они сменили тактику, и я стала думать о худшем.

Моему телу потребовалось всего три месяца на то, чтобы доказать: я не могу делать правильно абсолютно все, и я не способна выполнять самую базовую биологическую функцию, для успешной реализации которой были созданы женщины.

– Мне очень жаль, мисс Харди, но вы потеряли ребенка.

– Я потеряла ребенка? – мое сердце стучало как безумное. Я слышала его стук даже в ушах.

И внутри меня больше не билось никакое другое сердце, как это было всего несколько недель назад.

– Но почему? Я не сделала ничего плохого, – прошептала я. Ела только полезную пищу. Делала лишь то, что было безопасно для ребенка. Да я едва ли двигалась, потому что боялась навредить ей или ему.

Видите, я даже использовала местоимения.

– Иногда такое случается. Вы ни в чем не виноваты. Давайте проведем несколько тестов и…

После этого все остальные их слова уже не имели значения. Она сказала, что в этом нет моей вины, как будто такой вариант вообще существовал. Я вспоминала все, что ела на той неделе, что делала, как спала. Спала ли я на животе и не навредила ли ребенку? Могло ли это стать причиной?

Мой ребенок перестал расти в десять недель, и это означало, что организм не успел самостоятельно избавиться от него. Мне пришлось пройти определенную процедуру. Использовать медицинские технологии, чтобы сделать то, что мое тело должно было уметь делать естественным образом.

Я потерпела неудачу с беременностью, а теперь меня ждало фиаско с выкидышем. Я подвела себя, своего ребенка и, возможно, Данте, хотя ему не суждено было даже узнать об этом.

Никто не мог узнать об этом, говорила я себе. Я не могла допустить, чтобы они узнали о моем крахе.

Депрессия подкрадывалась ко мне минута за минутой, час за часом, окрашивая в черный и серый мой некогда наполненный красками мир. Она неотступно поглощала меня. Бремя моих забот и несправедливость этого мира повлияли на меня настолько, что у меня не осталось сил сдвинуться с места.

После выкидыша я была буквально погребена под весом этой темноты. До этого горя я и не знала, что такое настоящая боль. Но после моя жизнь замерла, она изменилась, и я превратилась в совершенно другого человека. Я не отвечала на звонки. Не выходила из комнаты, хотя моя соседка часто звала меня куда-то. Не отвечала на сообщения Данте, братьев и сестры.

Возможно, мне следовало рассказать семье о случившемся, но в то время Иззи находилась в колонии для несовершеннолетних. Может, мне стоило поделиться этим с Данте, но он проходил службу за границей. Разве могла я обременять его своим горем, тогда как с самого начала утаила правду о нашем ребенке?

У меня оставались силы лишь на то, чтобы продолжать дышать. И даже такое простое действие отнимало у меня все силы.

Вот оно. Это выражение страдания на ее лице. То самое, которое я лицезрел каждый раз, когда мы виделись. После того, как я лишил ее девственности. Только на этот раз она начала рассказывать мне о причинах, и я собирался добиться ответа.

– Что потеряла, Делайла Харди? – процедил я.

Она вздохнула и прикусила губу, оглядываясь по сторонам.

– Не самое подходящее место для таких разговоров.