— Мадок пощадил жизнь моего возлюбленного, когда мог бы забрать её по праву. Я обещала ему сто лет службы, и это время почти истекло. Не позорь мою клятву, думая, что можешь отклонить её махом руки.

Меня ужалили её слова.

— Ты сожалеешь, что он послал тебя сюда?

— Пока нет, — говорит она и возвращается к работе.

Я направляюсь в свою спальню, собираю пропитанные кровью Кардана тряпки, прежде чем Таттерфелл сделает это. Проходя мимо камина, бросаю их в огонь. Тот разгорается ярче.

— Итак, — спрашиваю я сестру, — что ты мне принесла?

Она указывает на мою кровать, где разложила мои старые вещи на чистых простынях. Странно видеть одежду и драгоценности, которых у меня не было на протяжении месяцев, вещи, которые Мадок купил для меня. Вещи, которые одобрила Ориана. Туники, блузы, боевое снаряжение, дублеты. Тарин даже принесла старый домотканый комплект одежды, в которой я обычно пробиралась по Холлоу-Холлу, и одежду, которую мы носили тогда, когда были в мире смертных.

Когда я смотрю на всё это, я вижу человека — себя, но в то же время и незнакомца. Ребёнка, который ходил на занятия и не думал, что то, что он учит, будет таким важным. Девушка, которая хотела произвести впечатление на единственного отца, которого знала, которая хотела место во Дворе и верила в честь.

Я не уверена, что мне теперь подходит подобная одежда.

Тем не менее, я вешаю её в шкаф рядом с двумя чёрными дублетами и одной парой сапог.

Я открываю коробку с драгоценностями. Серьги, подаренные мне на дни рождения, золотые браслеты, три кольца — одно с рубином, которое Мадок подарил мне на пиру Кровавой луны, второе с его гербом, которое я даже не помню, как получила, и тонкое золотое, подарок от Орианы. Ожерелье с резного лунного камня, камни кварца, из резной кости.

Я надеваю рубиновое кольцо на левую руку.

— И я принесла пару набросков, — говорит она, доставая блокнот и садясь, скрестив ноги, на мою кровать. Мы обе, конечно, не художницы, но её рисунки с одеждой понять можно. — Я хочу отнести их к своему портному.

Она нарисовала меня в чёрных пиджаках с высокими воротниками, с юбкой, разрезанной по бокам для лёгких движений. Плечи выглядят так, будто они в доспехах, а на некоторых рисунках было что-то похожее на блестящий металлический рукав.

— Они могут измерить меня, — говорит она. — Тебе даже не нужно идти на примерку.

Я долго смотрю на неё. Тарин не любит ссоры. Её манера справляться со всем происходящим хаосом в нашей жизни, должно быть, чрезвычайно помогает ей адаптироваться, — как будто она одна из тех хамелеонов, которые меняют цвет, соответствуя окружению. Она тот самый человек, который знает, что надеть и как себя вести, потому что она внимательно изучает людей и подражает им.

Она хороша в подборе одежды, которая может послать определённое сообщение — даже если сообщением на её рисунках было «держись от меня подальше» или «я отрублю тебе голову», и я не думаю, что она просто хочет помочь мне. И усилия, которые она в это вложила, тем более перед её собственной свадьбой, кажутся необычными.

— Хорошо, — говорю я. — Чего ты хочешь?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она со всей своей невинностью.

— Ты хочешь, чтобы мы снова стали друзьями, — говорю я, переходя к другому тону для общения с ней. — Я ценю это. Ты хочешь, чтобы я пришла на твою свадьбу, и это здорово, потому что я хочу быть там. Но это… слишком много.

— Я могу быть щедрой, — говорит она, но не встречается с моими глазами.

Я жду. Долгое время никто из нас не говорит. Я знаю, что она видела одежду Кардана, брошенную на пол. То, что она не спросила об этом сразу, стало первой подсказкой к тому, что она чего-то хотела.

— Хорошо, — она вздыхает. — Это не имеет большого значения, но есть кое-что, о чём я хочу с тобой поговорить.

— Только давай без шуток, — говорю я, но не могу удержать улыбку.

Она стреляет меня взглядом с раздражением.

— Я не хочу, чтобы Локк был Мастером Пирушек.

— Не ты одна.

— Но ты могла бы что-то с этим сделать! — Тарин взмахивает руками, зацепляя юбки платья. — Локк жаждет драматических переживаний. И как Мастер Пирушек, он может создавать эти… я даже не знаю, как назвать это, — истории. Он не столько думает о вечеринках, еде, напитках и музыке, а скорее о динамике, которая может привести к конфликту.

— Хорошо… — говорю я, раздумывая, что это значит для политики. Ничего хорошего.

— Он хочет увидеть, как я буду реагировать на то, что он творит, — говорит она.

Это действительно правда. Например, он хотел знать, достаточно любит ли его Тарин, чтобы позволить ему ухаживать за мной, пока она смотрит на нас молча и страдает. Я думаю, он был бы заинтересован сделать со мной то же самое, но я оказалась слишком колючей.

Она продолжает: