Он спятил. Он просто сумасшедший. Он...

Дверь внезапно открывается, и я резко поворачиваю голову и вижу Нейта, держащего в одной руке открытую пачку чипсов, а в другой — комплект постельного белья.

Гай выхватывает пистолет из моих рук так быстро и так ловко, что я даже не успеваю сделать вдох, широко выпучив глаза. Он возвращает пистолет на своё место, а потом касается моего подбородка пальцем, говоря:

— Оружие детям не игрушка. Впредь, будь добра, не бери его без моего разрешения.

Нейт присвистывает, жуя чипсы во рту. Его совершенно не смущает увиденное. Он лишь бросает комплект на диван, а сам начинает:

— Чувак, мы как раз по дороге в магаз с Зайдом спорили, насколько её хватит до того, как она попытается тебя грохнуть. — А потом с гулким смехом добавляет: — Я выиграл, получается! Теперь он должен мне пять баксов.

Не думаю, что пять баксов это такие большие деньги для людей, зарабатывающих гораздо больше на своей незаконной работе в мафии. Но он с таким энтузиазмом это сказал, что я невольно удивляюсь.

Вокруг меня одни ненормальные, и все ненормальны по-своему.

— Я постелю тебе на диване, а ты поспишь, — произносит Гай как ни в чём не бывало, распаковывая новое постельное бельё.

Я смотрю на него как на полного кретина, потому что никогда прежде ещё не встречала настолько странных людей как он.

— Всё слышала? — спрашивает он. — Ты должна поспать.

— Я пыталась тебя пристрелить только что, — напоминаю я, словно он этого не помнит. — А ты мне сейчас хочешь... постель постелить и уложить меня спать?

— Все мы от любви становимся дебилами, — отвечает за него Нейт, хрустя чипсами, которые он достаёт из пачки одними пальцами, сидя на полу у двери, и бросает себе в рот. — А Гай ещё и не просто дебил, он ультра-дебил, потому что по-другому такого рискового чела назвать нельзя... Вот я, например, ради Моники тоже готов на многие тупые поступки, но у меня мозг отключается не до такой степени.

А я во имя любви как дура сбегала из дома по ночам, чтобы встретиться с ним. Послушайся я тогда родителей, может быть, мне не было бы так больно, как сейчас.

Этого я, к сожалению, не узнаю уже никогда.

* * *

Я пытаюсь закрыть глаза и считать в голове каждое пятнышко, которое вижу перед собой. Или перебираю в уме числа. Пробую множество других способов, но уснуть не выходит. Я переворачиваюсь с одного бока на другой почти каждую минуту, а сон так и не приходит ко мне, словно нарочно издеваясь.

— Не можешь заснуть? — спрашивает Гай, сидящий у стены.

Я молча качаю головой в знак отрицания.

— Может быть, ты просто проголодалась?

— Нет. — Потом я зло добавляю: — Скорее, всё из-за того, что ты тут сидишь.

Он усмехается:

— Прекрати играть роль стервы. Ты ведь совсем не такая. Ты мягкая.

— И моя мягкость едва не погубила меня. Мне нужно было тебя нахрен послать ещё в первый день. Но ты умудрился влюбить меня в себя уже спустя несколько дней.

— И тебя это так злит?

Я привстаю с дивана, опираясь на локти, и вздыхаю. Сейчас ощущается горечь и неприятная тоска, потому что я вспоминаю родителей.

— Мама с папой говорили, что любовь это нечто прекрасное. Что от неё хочется петь и танцевать. По крайней мере, такими я их помню.

У Гая меняется взгляд. Наверное, любое упоминание моего отца для него болезненно. Он хмурит брови, словно злится.

— Сделав то, что твой отец сделал с моей матерью, он перестал быть человеком, — цедит он. — Такие люди не способны любить, Каталина. Вероятно, он просто врал тебе всю жизнь.

— Почему вы вообще так уверены в том, что это сделал именно он?! — не выдерживаю я. Почти вскакиваю с дивана, бросив одеяло в сторону. Снаружи грохочет музыка, и она единственная портит мыслительные процессы в моей голове.

— Он прислал нам письмо, где обо всём рассказал и указал местонахождение тела. — Гай опускает лицо, вероятно, для того, чтобы я не видела, насколько гнев сейчас поглощает его. Или печаль. — С насмешками и издёвкой. Смеялся нам в лицо через свой текст.

Я не знаю, что ему ответить. Тщетно пытаюсь найти оправдания папе и убедить саму себя в том, что это всё была ужасная ошибка... Но, видно, я и в самом деле не знала правду.

— Но папа... — начинаю я, запинаясь. — Я же знаю его. Он не стал бы никогда...

— Джереми Норвуд был одним из обладателей серебряной карты, лучшим другом моего отца, самым верным соратником, с которым он всегда советовался. — Последнее он добавляет с нажимом: — Ты не знала его. Совсем.

Я опускаю взгляд. Не могу позволить себе снова плакать. Слёз пролито достаточно. Остаётся лишь смириться с уготовленной мне участью.

— Скажи, ты всё ещё хочешь сбежать от меня? — спрашивает Гай.

Подняв глаза, я отвечаю чистую правду:

— Да.

Он качает головой:

— Это неправильный ответ. Тебе легче привыкнуть ко мне, нежели сторониться.