Мы сидели в тишине, дышали тяжело, будто после драки или побега. Машина стояла, пар стекал по окнам, как пот со лба. Она откинулась назад, рывком села на свое место, поправила платье, как могла, зацепила руками волосы, пригладила, но выглядела все равно, как после шторма — растрепанная, с зацелованными губами, со щеками, на которых жар держался, будто от удара током. Я молча застегнул джинсы, провел рукой по лицу. Ремень щелкнул, я дернулся вперед, опустил оба стекла, потому что ни хрена не видно — все дышит, все течет, все дрожит. Сигарету я не закурил — не было надобности, я уже горел. Посмотрел на нее — и зря. Вот так просто повернул голову и глянул, и все внутри снова рвануло. Потому что она сидела рядом не как случайная, не как мимолетная, а как моя. Черт. Мне нельзя было смотреть. Ее губы вспухшие, глаза расплавленные, волосы лезут в лицо, плечо обнажено, и я знаю вкус этой кожи, я знаю ее дыхание в мою шею. Проклятье, Шурка, успокойся, ты же взрослый мужик. Я отвел взгляд, прикусил язык, но в тот же момент она повернулась и — как будто услышала мои мысли — улыбнулась. Тихо. Нагло. Со знанием. Я не выдержал. Потянулся, медленно, с нажимом, и поцеловал ее. Уже не зверем. Не вожделеющим. А как будто просил. Просто губами — нежно, коротко, но с тем, что внутри уже не скроешь.

— Еще раз сбежишь от меня… — выдохнул я прямо в ее губы, — я найду тебя, и твоя задница будет красной.

Она вскинула брови, усмехнулась, не отводя взгляда, будто ей нравилось, когда я вот такой, на грани.

— Если не станешь завтра другим… не тем, кем был тогда, в участке, холодным, закрытым… — сказала она, наклоняясь ближе, — то, клянусь, я не сбегу.

Я посмотрел в ее глаза. Они не играли. В них было ровно то, чего я всегда боялся: что она видит меня насквозь, глубже, чем я сам.

— Я уже никогда не стану другим, — выдохнул я.

Подвез ее к дому, как обычно — на автомате, руки на руле, глаза на дороге, но внутри все скручивалось в узел, будто из машины я выпускал не просто девчонку, а воздух, без которого уже не мог дышать. Она уже потянулась к ручке, как я схватил ее, резко, в плечо, развернул к себе и снова припал к губам — будто последний раз, будто на прощание, будто впереди не ночь, а тюрьма или стрельба. Прижал к себе, вдохнул ее запах, не духи, не пудру, а настоящий — кожа, страх и смех. Целовал шею, мягкую, теплую, где пульс бьет близко к коже, и плечи, открытые, уязвимые, и она хохотала, пыталась увернуться, но не по-настоящему — как будто знала, что я не могу иначе, что мне надо, чтобы ее запах остался на мне, как шрам.

— Папа может увидеть, — выдохнула она со смехом, и все равно не отодвинулась.

Я еще раз ткнулся губами в шею, с хрипом, с тоской, которую не выкинуть, и отпустил. Неохотно. Медленно. Она вышла, будто скользнула из моей жизни в ночь. Платье развевалось, как в кино, волосы поймал ветер, под подъездом она обернулась, глянула, будто в последний раз — и послала мне воздушный поцелуй, легкий, играющий, как будто не понимала, как сильно он может ударить по броне. Я рассмеялся, коротко, хрипло, как идиот, как школьник, как тот, кем уже не был лет двадцать. Изобразил, как ловлю поцелуй, прижал ладонь к груди, к сердцу, что билось под рубашкой слишком быстро, как будто хотело выскочить — к ней, за ней, в ночь. Черт, что эта чертова блондинка делает со мной… с Шуркой, который не верит ни в любовь, ни в нежность, ни в добро. Делает послушным. Смешным. Почти живым.

Следующий день, и я захожу в участок, как будто мне на счет только что упал миллион — не по-настоящему, а по ощущениям. На губах зудит вчерашний поцелуй, в пальцах еще пульсирует ее дыхание, в груди — не сердце, а глухой барабан, который бьет ритм под кожу. Вот это и называют: влюбился, идиот. Шел по коридору и не прятал ухмылку, не скрывал того, как мне вдруг стало плевать на все: отчеты, смены, графики, злые морды с утра. А потом встал командир — как из-под земли, хмурый, в форме, будто из себя бронзовую статую вылил.

— Доброе утро, — сказал он и смотрел, как будто я ему сны испортил.

Я прищурился, пожал руку — по-деловому, но без души.

— Доброе.

— Тебя вызывают к генералу.

И внутри, сука, все вспыхнуло, как от зажигалки в бензобаке. Опять.

— Уже второй раз за неделю, Саш. Не нравится мне это, — добавил он, как отец, который знает, что сын опять вляпался, но делает вид, что еще верит.

— А кому нравится, — бросил я и пошел в кабинет.

Был готов ко всему — увольнение, выговор, нотация, даже морду набить — все шло. Постучал.