Она сидела полностью, вся, охватив меня теплой дрожью изнутри, и я почувствовал, как в голове начинает звенеть, будто туда ударили ломом. Ее тело двигалось медленно, как будто отмеряя по сантиметру мое самообладание. Я держал ее за талию, за спину, за все, за что мог уцепиться, потому что иначе бы просто сорвало крышу. Машина скрипела под нами, будто жаловалась, но это было уже не важно — важны были только ее движения, это трение, это влажное скольжение, это нарастающее сумасшествие между нашими телами.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь… — вырвалось у меня, низко, глухо, почти угрожающе, потому что я чувствовал, как превращаюсь в другого.

Она только зашептала мне в ухо, сквозь тяжелое дыхание, будто подливала масло в пламя: — Я хочу, чтобы ты потерял контроль.

— Поздно. — Я вцепился в нее, вжался, и начал двигаться сам, снизу, резко, точно, будто отбивал внутри нее ритм, понятный только нам двоим.

Она стиснула губы, выгнулась, как струна, прижалась, ногтями в кожу, больно — но я хотел этой боли. Я глядел на нее в упор, в лицо, в глаза, в рот, в эти полуоткрытые губы, которые были ближе, чем все в этом мире.

Она всхлипывала, двигалась все быстрее, и каждый ее рывок — как ток через позвоночник. Я почувствовал, что теряю ориентацию, теряю голос, время, даже имя свое — остался только этот миг, это движение, этот жар. Ее рука соскользнула с окна, оставив на стекле пот и след — как отпечаток призрака. Я поймал ее за подбородок, посмотрел ей в лицо.

— Этого ты хотела. — Да… — выдохнула она, еле слышно.

Я толкался в нее все сильнее, будто хотел загнать в нее все, что держал внутри все это время: тоску, злость, страх, нежность, что рвалась наружу, как дым из трещины. Мы оба дышали тяжело, хрипло, будто убегали, будто нас преследовало что-то большее, чем мы могли вынести. Она опустила лоб мне на плечо, и я чувствовал, как дрожит ее спина, как сгибаются пальцы, как вжимается в меня всем телом, и тогда я понял — она такая же, как я. Сломанная, злая, голодная. Моя.

Когда она начала задыхаться, когда ее движения стали прерывистыми, почти срывистыми, как у сорванного с цепи зверя, я только сильнее вжал ее в себя, шепча ей на ухо, бессвязно, горячо, между зубами:

— Вот так… вот… не останавливайся…

Она дрожала на мне, горячая, хриплая, мокрая. Дыхание у нас уже не синхронизировалось — каждый вздох был как рывок, как судорога. Я чувствовал, как мышцы на ее спине дергаются от напряжения, как пальцы скользят по моим плечам, будто ищут, за что схватиться, чтобы не провалиться. Я держал ее крепко, мертво, будто она могла исчезнуть — а она двигалась, и каждый ее наклон, каждое скольжение по мне было пыткой.

— Черт… — прошипел я ей в ухо, впиваясь в шею, в кожу, в запах. — Ты доведешь меня к чертовой матери…

Она всхлипывала, чуть приоткрывая рот, шумно, глотая воздух, будто не могла насытиться. Я снова опустил руку между нами — не нежно, а резко, с голодом, и когда мои пальцы нашли ее клитор, я почувствовал, как она вся сжалась, сжалась на мне, внутри и снаружи, как будто хотела раствориться.

— Да… не останавливайся… — выдохнула она, сипло, безумно.

Я рычал, низко, с нажимом, потому что внутри все пульсировало, будто готово было взорваться. Второй рукой я сжал ее зад, сильно, крепко, насаживая, двигаясь снизу, точно, с каждым толчком вырывая из нее стоны. Машина раскачивалась под нами, скрипела подвеска, по стеклам капал пот, как дождь изнутри. Я поднимал ее, опускал, вбивал в себя, будто забивал гвозди голыми руками.

— Ты моя, слышишь? — прохрипел я.

— Да… — простонала она, прижимаясь ко мне лбом, дрожа. — Моя, сдохну, но не отдам.

Я сорвал платье с плеча, и губами, зубами, языком прошелся по соску — она чуть не вскрикнула, выгнулась, захрипела, и я почувствовал, что она уходит — туда, где нет слов.

Я сделал два, три сильных толчка, и мы оба уже были не здесь — у нее соскочила рука с окна, у меня перехватило грудь, как будто что-то внутри сгорело. Она застонала — громко, хрипло, без контроля, выгибаясь, вжимаясь, будто хотела исчезнуть в моих костях. Я поймал ее крик губами, сжал, и в этот момент меня самого вывернуло — как будто сорвало тормоза, тело сжалось, выгнулось, и я закрыл глаза, рыча, тяжело, глухо, как зверь в капкане. Мы слились — не телом, чем-то большим, чем все, что было до. В этом всплеске, в этом дыхании, в этом разрыве. Машина стихла. Осталось только это: пар в стекле, хриплое дыхание, судорожный стон и руки, вцепившиеся друг в друга так, будто иначе — смерть.

Шурка