Она сверлила меня взглядом, как будто в руках у нее была не сумочка, а заточка. Злоба на ее лице сидела крепко, как грим у артистки дешевой пьесы, только это была не игра — это была настоящая, честная злость. Такая, что режет воздух.

— Какое тебе дело?! — выдала она, срываясь на полтона. — Если кто-то вошел в ваш долбаный участок, это не значит, что он сразу хочет писать заявление!

— А ты хочешь? — спросил я спокойно. Без давления. Серьезно. Не по-ментовски. По-человечески. Но так, что внутри звенело.

Она сглотнула, глаза на секунду дернулись, как у зверя в ловушке. Я, может, и не следователь в полном смысле слова, но я за свою жизнь видел сотни таких «нет», которые врут хуже, чем «да». — Нет, — выдохнула она почти беззвучно, — это бессмысленно.

Вот тут я понял — что-то не то. Не так. Что-то под кожей у нее ползает, что-то давит.

Я обернулся — коридор был пуст, только лампы гудели, как насекомые в банке. Слева — комната секретаря, тот ушел на обед, как всегда, ровно на час. Я распахнул дверь, глянул на нее.

— Зайди.

Она стояла, как бомба на грани детонации. Взгляд будто бил по лицу, но ноги не двигались. Гордость в ней, эта проклятая генеральская выучка, эта позолота на нервной системе — все сопротивлялось. Но в какой-то момент она шагнула. Тихо. Медленно. Как будто переступала через себя.

Я закрыл дверь. Мы остались вдвоем. Комната тихая, пахнет пылью и канцелярией. Я стоял напротив нее, руки на груди, ровный, спокойный, но внутри уже все кипело.

— Тебе что-то угрожает? — спросил я без фальши. А она снова включила маску, натянула улыбку, острый язык наготове. — А ты уже следователь? — ехидно бросила. Я сделал шаг ближе. — Почему ты так ломаешься? Скажи просто — кто тебя так напугал, что ты даже отцу боишься сказать?

Она резко подняла голову, как будто я ее ударил. В глазах мелькнула боль, но почти сразу захлопнулась обида.

— С чего ты решил, что я ему не сказала?! — огрызнулась она.

Я усмехнулся, но без радости. — Потому что если бы ты сказала, тот, кто это сделал, давно бы лежал под землей. Генерал бы сам вырыл яму и закопал.

Она замолчала. Плечи чуть вздрогнули. Все. Попал.

— Один из тех ублюдков… в клубе. — Голос срывался. — Это лучший друг моего бывшего. Мы расстались, как мне казалось, нормально, без драм. Но он, видно, решил иначе. Подкатил ко мне в клубе, лез, говорил гадости, пытался утащить… А потом появился ты, размотал их, и, как оказалось, только раззадорил. Теперь он будто… будто объявил охоту. Возле дома бывает. Иногда — после учебы.

Ее голос дрожал. Тонкие пальцы сжались в кулаки, но руки все равно едва заметно тряслись. И у меня в груди что-то сжалось. Такая злость проснулась, что если бы этот ублюдок сейчас стоял напротив — я бы не стал думать. Просто бил бы, пока не сломаю. Или не утихну.

— И отцу ты не сказала потому что?.. — Я сузил взгляд. — Потому что что?

— Потому что он не знает, какая я на самом деле! — сорвалось с нее резко, будто плетью хлестнула. — Он до сих пор думает, что я ангел. Что не пью, не хожу по клубам, не улыбаюсь парням. Для него я дочь, которую надо оберегать, а не защищать.

Она дышала тяжело, срывая воздух, как будто сейчас рухнет. А я… я смотрел на нее и понимал, что она сейчас не генеральская дочь. Она просто девчонка. Влипла. И боится.

— Точно, — ухмыльнулся я, не сдержавшись, — не скажешь ему — не лишит новой плюшки. — Иди к черту! — выплюнула она и рванулась к двери.

Но я опередил. Взял за запястье — не грубо, но крепко. Закрыл дверь, шагнул ближе.

— Назови имя.

Она сжала челюсти, сверля меня взглядом.

— Толик.

— Где он живет?

— А у тебя есть ордер?! — вскинулась она с тем самым фирменным блеском ехидства в глазах.

— А ты всегда должна быть такой стервой? — холодно отозвался я. — Хотя знаешь… тебе идет. Но сейчас, советую тебе отвечать по делу.

Она сжала зубы, губы побелели, как у зверя, готового укусить.

— Ого, это угроза?

— Только если ты хочешь, чтобы это звучало как угроза, — сказал я спокойно. — А вообще могу взять заявление. Теперь даже два.

Она уже собралась сорваться, что-то кинуть острое, как нож, но за дверью вдруг послышались шаги. Мягкие, но приближающиеся. Я знал этот звук — чертов подполковник с его легкими туфлями. Голос рядом, мужской, строгий. Если сейчас нас здесь найдут вдвоем в этой комнате — нам обоим не поздоровится. Ей — за слухи, мне — за устав.

— Черт, — вырвалось у меня, когда шаги подошли ближе.