— Мне, — он вытащил туза пик, — свободу. Нормальную семью, желательно без детей, а то боюсь папаша мне худшее передал от себя, боюсь таким же гнильцом стать для своих малых.

— О, по классике, — крякнул Серый, — значит, и живем по плану: ты — семьянин бунтарь, Шурка — Важный мужик, может будущий бухгалтер, Рыжий — в бизнес, ну а я — в кабак. На пенсию в тридцать.

— Главное, чтоб не на кладбище, — тихо добавил Костян, крутя в руках зажигалку.

И мы замолчали. Не потому что грустно, а потому что внутри каждый знал — шутки шутками, но нас явно ждет не то, что показали карты.

— А вообще… я ментом стану и вас прикрывать буду, а как вам такое?! Засмеялся Рыжий и нас понесло за ним.

Я затушил сигарету о край ботинка, выкинул окурок в пыль возле гаража — как будто гвоздику на могилу кинул. Маленькую такую, бесцветную, но со смыслом. Гвоздику не людям — воспоминаниям. Всем тем, кто сидел здесь, кто ржал до слез, кто матерился, плевал в бетонный пол и мечтал, как будто завтра не будет похмелья, не будет драки, не будет срока, а будет только ровная дорога и светлое, пусть даже придуманное, будущее. Все это — в прошлом. Закопано под ржавыми замками, под обугленными досками, под слоем времени и боли, которую уже никто не отслюнявит назад.

Шурка

Стояли в коридоре, как куры на перекуре, каждый с бумажным стаканчиком в руке, кофе — черный, крепкий, как похмелье, пар от него бил в нос, но взбодрить не мог — после трех суток на ногах организм просил не кофе, а морг. Демин рядом молчал, курил, хоть и нельзя — но кто ему что скажет, сам Павлович рядом стоял, гудел по телефону, а еще двое из патрульки обсуждали какую-то давку у «Галактики». Все ждали — должен был прийти какой-то крупный чин из области, по Гордееву собирали группу, шило уже явно лезло из мешка.

Я отхлебнул из стакана, обжег язык и только собрался что-то сказать Демину, как все в коридоре будто на миг затихло. Потому что прошла она.

Алина.

Дочка самого генерала. Та самая, с которой судьба свела меня в самый неподходящий день, под самым ебучим углом. Шла уверенно, будто ковер под ногами стелился сам, белый свитер обтягивал фигуру так, что кровь приливала не туда, куда надо, юбка — джинсовая, короткая не до пошлости, но достаточно, чтобы фантазия поехала по бездорожью. Волосы — как золото под лампами, осанка — будто родилась с короной на затылке. Я застыл. Реально. Как придурок. Взгляд сначала сполз на икры — стройные, упругие, как будто вылеплены чертовым скульптором, потом выше, выше… и вот ты уже не дышишь, смотришь, как двигается бедрами, как юбка облегает задницу, оставляя ровно столько, чтобы воображение само дописало все остальное. Дьявол, а не женщина. Холодная, надменная, но от этого только больше цепляющая. Как ледяная водка с перцем — обжигает и лезет в голову.

— Вот бы я ей… — начал кто-то сбоку, тихо, но не шепотом. Голос Витьки, из оперов.

— Не была бы она генераловой — я б ей так засадил, чтоб неделю ходить не могла.

Я резко повернул голову, как пощечину получил. Демин тоже глянул, глаза прищурил, но молчал.

— Ты че, дебил? — уже второй голос, Мишка с розыска. — При Павловиче такую херь молоть… да тебе, если генерал хоть слово услышит, не то что засадить — жить не дадут. Испаришься, нахрен, как пар над котлом.

— Да я ж просто, — промямлил Витька, — баба как картинка.

Я молча глянул ему в лицо. Витя отвел глаза. А я стоял и чувствовал, как злость подкатывает под кожу. Не потому что я был джентльмен. И не потому что ее защищал. А потому что та, кого я сам готов был прибить словом, взглядом, криком — вдруг, сука, стала чем-то вроде… запретного. И в этот момент я понял — хуже всего, когда хочешь того, кого не должен. И знаешь, что если дотронешься — сгоришь нахер, без остатка.