Воздух снаружи начал стихать. Голоса, еще недавно резавшие барабанные перепонки, теперь звучали, как будто сквозь стекло и воду — приглушенно, далекими отголосками чужой, неважной жизни, в которой я больше не участвовала. Кто-то сказал последнее, кто-то всхлипнул, кто-то закашлялся — и все. Звонкая тишина, как в церкви после панихиды. Шаги отдалялись. Один. Второй. Потом скрип двери, щелчок замка — и я вдруг поняла, что снова дышу, что в груди до этого что-то застряло — пульс, стон, крик, — и только сейчас отпустило. Но ненадолго. Мы остались стоять в шкафу, прижатые друг к другу. Мы не двинулись. Ждали. Минуту. Две. Как будто кто-то должен был сказать «можно», открыть, дать знак, что ад позади. А потом я, вся в липкой рубашке, с дрожью в пальцах, толкнула дверцу — и она скрипнула, как будто жаловалась. Воздух хлынул на нас, как из прорванной плотины. Сухой, прокуренный, но все равно — живой. Я шагнула наружу. Тяжело, как после операции. Дышала, как будто училась заново — коротко, рвано, как собака, загнанная до изнеможения. Позади меня вышел он. Зорин. Тихо. Без слов. И в этот момент я на него посмотрела. И поняла. Мы оба выглядели так, будто трахались. Не как пара влюбленных, не как студенты на заднем сиденье машины, а как двое, кто минуту назад был на грани — грязно, жарко, насмерть. Мои волосы растрепаны, щеки красные, глаза бешеные, как у кошки, которой наступили на хвост, губы — припухшие, потому что я кусала их, чтобы не взвизгнуть. На мне все было криво, не как носится — как стягивают. А он — мать его, стоял, как будто сейчас кого-то убьет. Расстегнутая пуговица, руки по швам, лицо — каменное, но глаза… глаза были дикие. Такие, что если бы кто-то вошел, хоть кто, хоть проклятый подполковник, хоть сам черт, — он бы не поверил ни за что, что мы просто стояли. Что мы прятались. Что мы не трахались. Потому что пахло другим. Пахло телом. Жаром. Решением, которое почти случилось. Я отвела глаза, потому что если бы не отвела, я бы ему сказала: «Вернись. Закрой дверцу. И сделай это по-настоящему». Но я молчала. Потому что голос был там, в шкафу, под ногами, затоптанный пыльными делами и той чертовой минутой, когда я была ближе к жизни, чем за все свои стерильные, правильные, вылизанные годы.
— Я это сделаю, — хрипло сказал он, сложив руки на груди, будто выносил приговор, и голос у него был такой, что стало понятно: он не болтает. Он делает. Вены у меня под кожей будто вспыхнули, лицо заполыхало, щеки горели, как будто кто-то туда сигарету приложил.
Он что, мои мысли читает? Что ты сделаешь? Опять меня в шкаф затащишь? Или…
Он, как всегда, как по щелчку, усмехнулся — и ехидно, и как будто уже давно знал, что у меня в голове весь чертов пожар.
— С Толиком, — сказал он. — Разберусь.
Просто. Угрюмо. Сладко. А я… я кивнула. Потому что в горле встал какой-то клубок, и если бы я открыла рот, оттуда вырвался бы не голос, а крик или что-то хуже. А потом, как будто специально, как будто знал, куда ткнуть — он посмотрел на меня с этой своей ухмылкой и добавил:
— А ты о чем подумала?
И вот тут меня переклинило. Все, что только что плавилось, закипело, как борщ в алюминиевой кастрюле, когда его забыли на плите. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, будто пыталась своими пальцами удержать остатки гордости. — О том, что ты придурок, — выплюнула я в него, как плевок с перцем, и шагнула к двери, потому что если бы не шагнула, могла бы развернуться и ударить. Или поцеловать. И того, и другого я боялась, как огня. Ручка двери была холодной, как обрез, сердце стучало, как автоматная очередь, ноги ватные, пальцы дрожали, а он — черт его дери — все еще стоял за спиной и смотрел. Я знала это, даже не оборачиваясь. И вот, когда я уже выскользнула за порог, когда почти коснулась свободы, он догнал меня голосом.
— Тебя подвезти?! — крикнул он, и в этом было столько насмешки, столько этой его фирменной наглости, что я не ответила. Просто пошла быстрее. Через приемную, через пост, мимо стеклянных взглядов дежурных, на улицу — туда, где воздух не пахнет пылью, потом и шкафами. Пальцы все еще дрожали, как после удара током. Ноги были, как резина. А в груди било что-то живое, дикое, будто я — не человек, а воробей, которого держали в кулаке, но отпустили слишком поздно. И он теперь летит — не потому что хочет, а потому что не может остановиться.
Когда я вывалилась на улицу, как из пекла в прорубь, воздух хлестал в лицо, ледяной, как водка из морозилки — обжег гортань, отрезвил, расставил все по местам, но не убрал дрожь в пальцах и пульс где-то между грудью и горлом. Я шла быстро, как будто могла уйти не только с участка, но и из памяти, и от шкафов, и от запаха пыли, и от собственного тела, которое все еще помнило, как вжималось в него, как дыхание шершаво щекотало макушку, как жар расползался по позвоночнику, как ток. И только я успела сделать еще пару шагов, как в меня кто-то врезался, не грубо, но достаточно, чтобы я чуть не потеряла равновесие — и выпрямилась, как будто по щеке дали. Повернулась резко, уже готовая сечь взглядом, а может, и словом покрепче, но передо мной стоял парень. Не бомж, не торчок, не один из этих, что в клубах «на охоте». Нормальный. Даже чересчур. Рост, лицо, ухмылка — все на месте, будто сошел с какого-то плаката конца восьмидесятых, где рекламировали зубную пасту и социализм с человеческим лицом. Он смотрел на меня с виноватым выражением, чуть прищурившись от солнца, и потом улыбнулся, легко, по-мужски, без нажима, как будто мы уже сто лет знакомы.
— Простите, не заметил вас, — сказал он, голос мягкий, но с хрипотцой, как у тех, кто давно курит, но не бросает. Я все еще стояла, оглушенная столкновением и собственной реакцией, сердце зачем-то рванулось, как будто учуяло угрозу или, наоборот, что-то странно знакомое, но чужое. Только потом я кивнула, коротко, сдержанно, как умеют те, кто привык не показывать слабость даже в случайных столкновениях.