Его пальцы разжались, а я задыхалась, захлебывалась слезами, вытирая кровь с подбородка, тыльной стороной ладони, размазывая ее по щекам, вместе со слезами. Я не просто плакала, меня раздирало на части. Столетия молчания, столетие невыплаканных слез. Столетие дикой боли и одиночества, и я больше не хочу молчать, играть. Ничего не хочу. Он хотел утонуть в моих слезах. Пусть тонет. Захлебнется вместе со мной. Увидела, как его взгляд скользнул по шрамам на запястьях. И мне не захотелось их спрятать. Смотри. Какая я ничтожная идиотка. Мне самой противно.
Шаг ко мне, а я отшатнулась к стене, но ладонь, которая легла на горло, уже не ранит…пальцы гладят кожу. А меня разрывает на части. Не могу больше. Я больше не могу. Смотреть на него не могу, дышать в его присутствии не могу. Я там…в той ванной… с бритвой в руках… я режу вены, потому что я поняла, что больше никогда не увижу его. Потому что он лгал мне. Бросил меня на растерзание опозоренную им же.
— Да. Лгу. Все ложь, Рино. Вся моя жизнь грязная ложь. Торжествуй. Ты победил. Нет, не сегодня, а, черт знает, когда. Я хотела умереть… после того, как ты не вернулся. Я такая… такая жалкая. Презирай меня. Презирай… я сама себя презираю за то, что все еще… — голос сорвался, и я впилась в его рубашку негнущимися пальцами, хрипло шепча. — Я больше не могу так…
Я не знаю, как это произошло. Я не собирался делать этого. Но вот она кричит, полосуя мою душу словами — плетьми, а уже через секунду я набрасываюсь на её губы, затыкая рот поцелуем. Невольно. Неосознанно. Инстинктивно.
Впиваюсь в сладкий рот губами, и будто сквозь туман слышу собственный стон поражения. Кусаю её губы и едва не кричу от восторга, когда она, наконец, отвечает, вцепившись в воротник моей рубашки, прижимаясь вплотную. Наш первый поцелуй за последние сто лет. Иссушающий. Дикий. Голодный. Вкус её губ, изысканный, потрясающий, невероятный. Он сводит с ума. Он вызывает желание никогда не останавливаться, потому что сейчас всё правильно. Именно сейчас. Когда мои губы пожирают её рот, когда наши языки сплетаются в безумном танце, исследуя друг друга. И я готов стоять целую вечность у проклятой стены, смакуя эту запретную сладость, отдаваясь первобытным инстинктам мужчины, отмечающего свою женщину. Но мне даже этого мало. Как нищий, попавший на барский пир, я уже не согласен довольствоваться одним блюдом.
Отстранился от неё, выравнивая дыхание, прислоняясь лбом к её лбу, слыша, как стучит её сердце в безудержном ритме…как ему вторит моё собственное, сбиваясь с темпа, обрушиваясь вниз и снова взлетая вверх.
— Почему? — на выдохе. — Почему не оставила? — коснулся губами её губ, закрывая глаза от мимолётного удовольствия. — Скажи… Девочка…Моя Девочка.
Слезы застилали мне глаза, почувствовала его губы и вздрогнула всем телом, замерла, всхлипывая ему в рот, ощущая, как сжимает мое лицо пальцами. Мгновение промедления и с горьким стоном целую в ответ, выдыхая рыдание, обезумев от дикого восторга, впиваясь лихорадочно в рубашку, в волосы, прижимая к себе, чувствуя вкус своих слез и моей крови на наших губах. Зверский голод, дикий, на грани с безумием, с сумасшествием, с бешеной потребностью пожирать дыхание, запах. Я не понимаю, что жадно кусаю его губы, переплетая язык с его языком, то сжимая его лицо ладонями, то зарываясь в волосы, впиваясь в кожу ногтями. Я уже не чувствую ненависти, меня лихорадит от голодной, первобытной страсти, выпущенной на волю, разодравшей все цепи и оковы, озверевшей от внезапной вседозволенности. Голое безумие, раскаленное до предела войной, нескончаемой кровавой бойней, где никто не победил… Это не поцелуй — это какое — то исступление, сжирающее, сжигающее дотла и в тот же момент я чувствую, насколько жива сейчас. Именно в эту секунду. Дышу, плачу, бьюсь в его объятиях и снова живу. Оторвался от моих губ, а меня трясет, я не могу разжать пальцы на его затылке, вцепилась в него намертво и я все еще плачу, вижу его лицо сквозь слезы, чувствую, слышу, как орут наши сердца, так громко, что оглушают меня этим воплем дикой радости. Обоюдной. Взаимной. Инстинкты на уровне подсознания.
— Почему? — какой глухой, хриплый у него голос… истерзанный, как и мы оба. — Почему не оставила?
Коснулся губ губами, и мне показалось, что мои изодраны до мяса, настолько чувствительно…но это от нежности, от щемящей боли внутри, от безумного триумфа чувствовать его губы на своих губах снова, спустя годы отчаяния и тоски по нему.
— Скажи… Девочка… Моя Девочка…
Всхлипнула и сердце зашлось, задрожало… "Моя Девочка"… Кончиками пальцев по старым ранам… нежно и больно… очень нежно, вскрывая их, давая кровоточить счастьем. Забытым, отвергнутым, несбыточным.
Обхватила его лицо дрожащими ладонями, чувствуя, как его лихорадит, видя, как у него сводит скулы, как он сдерживает свой собственный ураган, и полетела в пропасть от осознания, что он был мертв вместе со мной.