Не слышит. Спит. Нанервничалась, умаялась. Перевел взгляд на часы — скоро светать начнет. Ее хватятся часов в восемь-девять утра. Около десяти найдут записку. Представил себе лицо Сафаряна в этот момент и ухмыльнулся — я бы хотел это видеть своими глазами. Его взгляд, когда поймет, что единственная дочь сбежала с русским охранником. Предала и опозорила его. Это будет мой второй удар, Карен… но Бог любит троицу. Третий ты получишь через несколько дней, когда все твои поставщики откажут тебе в сделке, потому что им предложили цену повыше, а ты не сможешь ее перебить, потому что твои кредиторы не только не дадут тебе новых кредитов, но и потребуют срочных выплат по старым.

— Капралов, твой кофе остыл уже, — выдыхаю онемевшими от поцелуев губами ему в рот и ловлю его тихий смех. Отстраняется от меня и, резко притянув к себе за запястья, впивается губами в мой рот. Так же резко отпускает, и у меня подкашиваются колени, а он снова смеется.

— Это мой сладкий десерт к кофе, — отворачиваясь от меня и опустошая одним глотком чашку.

— Армянский кофе принято пить горьким и горячим, между прочим.

— А у нас, у русских, если девушка подает кофе в твоей рубашке на голое тело — это приглашение к сексу, а не к завтраку… между прочим.

Стискиваю пальцами рубашку, распахнутую на груди, пытаясь разглядеть на полу пуговицы, которые он диким зверем сорвал с нее до того, как опрокинул меня спиной на кухонный стол.

— Я учту. И обед накрывать буду уже в шубе… на голое тело. Не завидую я тебе — разоришься со мной, Капралов.

Снова притягивает меня к себе и, проведя носом по шее, от чего я закусываю губы, чтобы не застонать, шепчет:

— Я сейчас сам себе завидую, мышка.

Это было похоже на сказку — самую настоящую сказку, которую мы оба читали взахлеб, не отрываясь. Сутки напролет вместе, не расставаясь ни на мгновение. Мне казалось, если он оставит меня хотя бы на секунду, я задохнусь без него. Если не буду видеть несколько минут, то ослепну до тех пор, пока не услышу его голос.

Артем заранее забил холодильник едой, и нам не нужно было выходить из дома даже в магазин. Мне вообще сейчас не нужно было ничего, кроме него. Он предлагал завтракать на веранде, но я упорно отказывалась, не желая делить его ни с кем и ни с чем. Мне казалось, если позволить ворваться в нашу сказку даже уличному шуму, она растает безвозвратно, оставив после себя легкий дым разочарования.

— Мышка, пошли на улицу, там так красиво. Я покажу тебе…

Соблазняет, прижимая меня к стенке и торопливо задирая юбку, заставляя застонать от лихорадочных прикосновений сильный ладоней.

Обвить ногами его торс и склониться к его уху, закатывая глаза от влажных движений языка на своей шее:

— Покажи мне здесь.

И громко всхлипнуть, когда наконец ворвался пальцами в изнывающую плоть.

Это было похоже на сумасшествие. Мы оба были похожи на сумасшедших, наконец получивших то, о чем так грезили в своих безумных фантазиях. То, чему не верили окружающие. Дорвавшихся до того невероятного нечто, существование которого они все отрицали. Мы пили жадно это самое нечто, не задумываясь о том, что оно из себя представляет, и почему чем больше глотков мы делали, тем больше хотелось пить. Наверное, то же самое чувствуют наркоманы, увеличивая дозы в поисках самого первого, самого сильного своего кайфа. Мы отличались от этих наркоманов тем, что не искали повторения самого первого "полета". Господи, каждый следующий поцелуй с ним был лучше предыдущего. Каждое следующее прикосновение обжигало сильнее, и мне до боли хотелось, чтобы он сжигал меня ими дотла.

Он брал меня так долго и так часто, будто умирающий от жажды, дорвавшийся до озера. А я… мне казалось, невозможно так изголодаться по человеку, с которым ты виделся едва ли не каждый день. До тех пор, пока он мне не показал, что такое голод на самом деле. Он заразил меня им и порочно ухмылялся, то растягивая мою агонию в вечность и не давая того, о чем я умоляла его пересохшими губами, то, наоборот, набрасываясь будто зверь.

— Извращенец ненасытный, — очень тихо, закрывая глаза после очередного раза и утыкаясь лицом в его шею. С улыбкой ощущаю под ладонью его сердце, отплясывающее под какие-то дикие мотивы в грудной клетке.

— Поздно уже жалеть.

Приподнялась на локтях, вглядываясь в его умиротворенное лицо с закрытыми глазами. Никогда не видела его настолько спокойным, уверенным. Пальцем очерчиваю прямую линию бровей, носа, изгиб губ, задыхаясь в восторге от этой красоты.

— Ты знаешь, мне ведь никогда не нравились блондины…

Чувствую, как стиснул челюсти, напрягаясь. Молчит, и я наклоняюсь к поджатым губам.

— Да и брюнеты. Капралов, мне никогда не нравились другие мужчины. Только ты.