Мне показалось, что я медленно падаю в ледяную бездну, все тело сковало ужасом, даже дышать стало больно.
— Вам плохо?
Да мне было плохо, очень плохо. Только что умерла моя надежда, последняя надежда узнать хоть что то об Изгое. Хотя бы то, что он и правда существовал.
— Говорят ему вчера денег дали, видно пронюхал кто то и убил несчастного.
Я, молча, попятилась назад и в этот миг мне показалось, что среди толпы я увидела темные фигуры, они словно отличались от других, выделялись из серой массы, и все они смотрели на меня горящими глазами. Я тряхнула головой, посмотрела еще раз, но теперь мне казалось, что все люди самые обычные, все шепчутся, смотрят на окна квартиры. Господи, у меня уже галлюцинации, что же это такое происходит?
Я села в машину и устремила взгляд на небо, затянутое серыми тучами. Больше зацепок у меня нет. Разве что… О господи да. Как я раньше об этом не подумала?
До встречи с Изгоем у меня не было мужчин. Я была девственницей. Если я схожу к врачу, то там все мои сомнения развеются. Если Изгой существовал на самом деле, то он оставил печать на моем теле и это не скрыть и не изменить. Он сделал меня женщиной.
***
Миха привык выслеживать жертву часами. Он мог следовать за ней сутками, месяцами и выжидать, пока не получал приказ уничтожить. Сейчас у него не было приказа. Он следил по собственной воле. Ему нравилась эта возбуждающая игра со смертными, когда они даже не подозревают, что ими заинтересовались сами силы ада. Живут себе спокойно, едят, трахаются. А в это время он неотступно следует за ними, как тень смерти, которая неизбежно наступит. Миха следил за этой девчонкой уже давно, с того самого момента как не получилось выкрасть ее у ненавистного Изгоя. У своего ученика, который оказался лучше учителя и из за которого Асмодей обрек Миху влачить жалкое существование изгнанного, только потому что посчитал его плохим воином, не сумевшим победить и обхитрить новичка. Миха вернулся, он ждал этого момента долгие столетия. Момента, когда Изгой оступится и Асмодей снова позовет своего верного воина. Ведь никто кроме Михи не знает Изгоя лучше, никто не изучил его до такой степени. Только учитель может уничтожить Мстислава, только он чувствует его слабые места и помнит его страхи.
Асмодей пока что не давал приказ об уничтожении своего лучшего воина карателя, но Миха уже чуял нюхом, что век Изгоя прошел и что тот скоро оступится. Он понял этот в тот самый момент, когда Палач не убил свидетельницу. Это была самая первая слабость Изгоя и за ней последую другие.
И Миха не ошибся, бесчувственный Палач увлекся своей пленницей. Она пробудила в нем забытые человеческие страсти, пробудила то, что всегда дремало в Изгое и то, что Миха так и не смог искоренить. В свое время он говор ил Изгою, что чувства его погубят, что он должен забыть о привязанностях, жалости и о том кем он был в прошлой жизни. Избавится от воспоминаний, и предать забвению всех кого раньше знал и любил. У смерти нет чувств, она косит без разбора и старых и молодых, красивых и уродливых. Они Палачи — они и есть сама смерть.
Миха с наслаждением нанизывал на ниточку каждую ошибку Изгоя, каждое нарушение законов. Изгой оступался все чаще. И вот теперь он преступил черту окончательно — он вернул смертную обратно и не стер ей память. Это нарушение карается даже среди простых вампиров, а для Палача это приговор самому себе. За девчонкой уже следят ищейки братства, пасут ее уже который день. Кроме того этим делом заинтересовались власти, если смертная сболтнет лишнего — баланс будет нарушен и вмешаются охотники, с которыми они не сталкивались уже долгие годы. За такое преступление Изгой вполне получит высшую меру, а Миха с удовольствием приведет приговор в исполнение. Только для начала он побалуется с этой кошечкой, а потом принесет ее чудесные глазки в подарок Изгою. Насладится его страданиями, ведь муки бессмертных обладают бешеной энергией, которая перетекает мучителю. Жаль, Изгой никогда не принимал уроки Михи. Тому претили издевательства. Он убивал молниеносно, а вот Миха помимо души получал еще и энергию, это как наркотик. Заряжает на долгие годы, каждый крик жертвы, каждый стон агонии и мольбы о пощаде — нет музыки слаще.