– Приветик. Чего долго не подходила? Узнала я все, и какие документы нужны, и к кому обращаться. Есть у меня там знакомый, точнее, у моего мужа в райотделе, и тот лично знаком с Перепелкиной. Той, что делом Войтовых занималась. Та еще шкура продажная. Тебе лучше оформлять опекунство – меньше возни, чем усыновление, но там посмотришь сама. Поговоришь с выдрой этой. В общем, я тебе сейчас скину список документов, собери все, что нужно, и дуй к ней. А ей предварительно позвонят. Но блин... ты ж понимаешь, там давать надо?

– Понимаю, конечно.

– Тратишь свои те?

– Трачу. А зачем они мне еще нужны? Чтоб, если что, тратить. Вот и трачу.

– Чокнутая ты, Олька, но я тебя люблю за чокнутость эту.

– И я тебя.

– Знаю. Так все. Мне надо работать. Жди от меня смску на вайбер.

– Спасибоооо.

– Нууу одним спасибо не отделаешься.

– С меня шампанское, когда все получится.

– Это другое дело.

Пиликнул мессенджер, и я посмотрела на список. Черт. Надо снова ехать в больницу и там брать выписку о недееспособности Войтова-старшего. Может еще и понадобиться его разрешение, но там как я договорюсь. У него проблемы были, и, значит, вполне может пронести с этим документом.

***

Подниматься по той же лестнице, но уже не к нему, было больно. Еще больнее было осознавать, что меня променяли щелчком пальцев на медсестричку Валечку помоложе, посвежее и посговорчивей. Но ведь это правильно. Ведь так и должно быть. Для Вадима она самая подходящая пара, не то что я – перезрелая и со своими дурацкими тараканами. Он говорил о жалости... может, это я вызываю жалость своей страстью к совсем мальчику, к бывшему своей дочки, которая влюблена в него, и я встряла между ними, бесстыжая? Мне действительно себя было жалко... за все свои мысли о нем, за бессонные ночи, за влажные сны и за каждое адское желание почувствовать на себе сильные руки снова.

А тело помнило каждое его прикосновение, каждый голодный поцелуй, каждое движение пальцев на мне и во мне. Жарко становилось в ту же секунду, как и до дикости тоскливо, потому что ни о чем это все. Потому что мной поиграли и в меня, а я... я позволила собой играть. Дура несчастная. Это я жалкая и убогая. Противно-то как. Размечталась.

Но от Леки я отказываться не собиралась. Здесь было что-то ужасно личное, ужасно сильное и непреодолимое. Я безумно жаждала быть рядом с этим ребенком и готова была идти напролом и по головам, чтобы забрать его из того ужасного места, куда каждый раз приходила, как в камеру пыток, только истязания были не физическими, а психологическими. Я поднялась к кабинету Антона Юрьевича и несмело постучала в дверь.

– Да. Входите.

Доктор сидел за столом и что-то писал, не поднимая головы, сказал:

– Присаживайтесь. Чем могу быть полезен?

– Это я. Ольга.

Он резко вскинул голову и тут же положил ручку. Его резко очерченный рот растянулся в улыбке, и глаза всегда равнодушно-колючие вдруг заискрились.

– Простите, я тут кое-что записывал, вчера вечером не доделал. Очень рад вас видеть.

В нем так странно сочетался цинизм и в то же время какое-то мягкое простодушие. И даже смущение. А еще... еще я знала, что нравлюсь ему. Женщины такое чувствуют всегда, особенно если не испытывают никаких взаимных чувств.

– Я пришла попросить выписку о дееспособности Войтова Вадима. Для службы опеки очень надо.

Антон приподнял бровь в удивлении, но лишних вопросов задавать не стал. Прекрасная и очень редкая черта.

– Вы понимаете, я могу дать справку, но она будет временной. Я не могу поручиться, что пациент будет недееспособным в дальнейшем или наоборот.

– Я понимаю. Наверное, это не имеет значения. Мне просто нужна такая справка.

– Хорошо. Я напишу. Сделаю выписку из его истории болезни. Подождите. Это не займет много времени.

Он достал из ящика бланки и принялся что-то выписывать, а я осмотрелась по сторонам, вспоминая, как ворвалась в этот кабинет и распугала людей своими истерическими криками. А ведь я была способна действительно улечься там за дверью, была способна даже драться, если бы они насильно решили отрезать Вадиму ногу. А на что еще я способна ради него? Как далеко я бы зашла в своей страсти? Я ведь даже через дочь свою переступила.

Вот и хорошо, что все закончилось. Иначе я превращаюсь в другого человека и безумно его боюсь. Эту неуправляемую, по-звериному одержимую самку.

– Готово. Надеюсь, я все верно написал.

Протянул мне бумагу со свежей печатью и росписью.

– Спасибо. Вы так всегда помогаете мне. Я даже не знаю, как вас благодарить.

– Сходите со мной поужинать... Я так понимаю, вы теперь свободны?