Я слышала их разговор, но глаза не открывала и даже не шевелилась, иногда вырубалась и видела море или цветущие сады, слышала голос мамы, а потом снова проклятые голоса этих зверей. Я не заметила, как он подошел ко мне очень близко, но, когда склонился прямо к моему лицу ощутила его запах не похожий ни на один из всех, что я ощущала раньше и жар дыхания. Сон тут же испарился и все тело напряглось до боли в суставах. Но я продолжала делать вид, что сплю и молиться, чтоб он не трогал меня.

— Интересно, когда она ехала сюда с другими шалавами, мечтающими раздвигать ноги перед богатыми египтянами или иудеями она понимала, что на самом деле ее могут продать, таким зверям, как мы? Представляла, что с нее снимут кожу, насадят на вертел и поджарят на костре, чтоб потом скормить мясо моим хищникам. Как думаешь Анмар захочет сырого мяса или жареного? Что если я скормлю ему ногу, а ее оставлю в живых, чтоб и дальше кормила моего монстра по куску в неделю?

Его голос был насмешливо тихим, но меня каждое слово привело в неописуемый ужас, и я широко распахнула глаза на последних его словах. Спазмом дикого приступа тошноты свело горло, и я с позывом скрутилась над полом, а изверг расхохотался оглушительно громко, так громко, что у меня заложило уши и грудь сдавило как стальными обручами. А ведь он это сказал на арабском…

— Ну что, Рефат, как считаешь все ли идиотки знают так хорошо арабский? Кажется, мне не зря подарили эту маленькую сучку.

Он вдруг схватил меня за ошейник и дернул наверх так сильно, что я стала на носочки, а овечья шкура спала на пол и теперь я от холода и от уждаса вся покрылась мелкими мурашками. Господи, какой же он огромный даже на носочках я едва достаю ему до плеча. И эти глаза они словно клеймят меня, пробивают насквозь, как иголками. Мне кажется ему не нужно даже разговаривать достаточно этого убийственного взгляда из-под густых черных бровей.

— Может быть она работает на Асада. Вот мы это сейчас и узнаем. Зачем вдруг мне подарили именно ее. Я не люблю и не верю в совпадения.

Я смотрела ему в лицо расширенными от страха глазами. Сейчас происходило нечто плохое. Нечто такое от чего взгляд этого зверя стал злым и полосовал меня по оголенным от страха нервам.

— Понимаешь меня, да? Хорошо понимаешь. И тогда все понимала. Зачем вышла? Кто надоумил спектакль сыграть?

Я отрицательно качнула головой и тихо ответила по-русски:

— Никто. Мне Слона было жалко.

И снова хохот. Как же хочется плюнуть ему в лицо, когда он вот так смеется надо мной как смеются над собачонками или забавными зверьками в тот же момент готовы пнуть ногой в любой момент.

— Жалко? Того ублюдка, который вас как скотину в фургоне перевозил? Голодом морил? Своих женщин чужакам продал? Эту мразь жалко?

— А вы чем лучше его?

Он вздернул подбородок, покрытый легкой щетиной. Было в этом ублюдке что-то надменное, высокомерное. Словно он какая-то высшая раса, а все остальные жалкие насекомые.

— Мы своих женщин не продаем.

— Вы их убиваете сами?

Приподнял за петлю выше, почти оторвав от пола и приблизив глаза вплотную к моим и у меня дух захватило от этой близости. Какие же они жутко-красивые его глаза.

— Верно — мы их убиваем сами.

Прозвучало как угроза или обещание и мне стало еще страшнее.

— Поэтому ты сейчас все расскажешь мне сама. Зачем тебя мне подсунули? Что ты должна была у меня выведать?

— Меня не подсунули. Я вышла сама. Меня выкрали. Я уже говорила. Я хотела устроиться на работу няней… я знаю язык и мне пообещали место в Париже…. А потом сделали укол в шею и … и все. Я не такая, как те девушки. Я не…

— Ты не шлюха? — глаза перестали кажется сверкать презрением, — Ты хорошая и воспитанная девочка, которой наврали.

— Дааа. Все было именно так.

— Конечно именно так. Все было как ты говоришь. Кто эту басню сочинил ты или твой бывший хозяин?

Как же страшно смотреть ему в глаза они у него такие холодные, такие колючие как лезвия бритвы. Он ими режет меня, препарирует, словно вскрывает мне мозги и видит там даже то, чего не вижу я сама.

— Просто скажи правду, и я прирежу тебя очень быстро ты даже не почувствуешь, а солжешь о смерти мечтать будешь. Я с тебя кусочки кожи срезать буду и псов своих кормить или тебя сожрать заставлю.

Вот и правда не нужна я ему, меня все равно убьют рано или поздно. Может так даже лучше. Не тронет никто. Ни он, ни звери его лютые, которые там за палаткой ржут, как и их кони.

— Давай рассказывай, чему тебя научили? Зачем ты должна была выйти ко мне?

— Я понятия не имею кто ты. Никто меня ничему не учил. Какую правду?

Чуть не плача и пытаясь ослабить натяжение петли на нее, просовывая за руки.

— Рефат, а ну подержи ее, может без одного пальца она заговорит быстрее.