— Жива, — я сгреб ее в объятия, дрожа всем телом. А она гладила меня по спине и приговаривала — жива… тс-с-с… она жива.

Я вскинул голову, всматриваясь с едва вспыхнувшей радостью в глаза Фаины, но там было все так же отчаянно пусто.

— Но я не знаю, как долго… и не знаю, можно ли это назвать жизнью.

Я не мог ничего спросить, я лишь сжал маленькие ручки женщины, стиснув челюсти до хруста, который услышала даже она.

— Даша перенесла очень сильную травму головы с повреждением черепа, а также потеряла много крови. Она в коме, Максим. Ее состояние мы характеризуем, как крайне тяжелое.

— Что… что можно сделать?

— Ничего. Только ждать. Мы сделали все возможное и даже больше. И… Максим… ребенка мы спасти уже не могли. Она потеряла его еще в машине от удара. Срок совсем маленький был, только это и радует. Мне очень-очень жаль.

Я сдавленно застонал, и Фаина рывком обняла меня снова… и сжала с удивительной для такой хрупкой женщины силой.

"— Макс… а у меня для тебя сюрприз.

— Ты купила новое нижнее белье или едешь ко мне в офис без трусиков?

— Боже-е-е, какой же ты озабот. Не-е-ет. Просто сюрприз. Я расскажу, когда ты приедешь домой.

— Скажи мне сейчас. Я ужасно люблю сюрпризы.

— Не-ет. Не скажу. Мучься. Мы сейчас с Таис едем в торговый центр, а потом заедем к Карине. Вечером встретимся. — Ты в машине?

— Угу.

— Едешь и болтаешь?

— Я на громкой связи. Не ворчи.

— Па-па-па-па.

Детский голос смешно и настойчиво повторяет одно и тоже слово, от которого я всегда млею и покрываюсь мурашками, а Даша смеется. Но потом вдруг резко замолкает и через несколько секунд я слышу ее встревоженный голос.

— Макс.

— Что, малыш?

— За нами кто-то едет или мне кажется… я не вижу охрану.

Я…

— Тш-ш, маленькая. Тебе кажется. Сейчас Витек появится на горизонте. Может, отстал.

— Не кажется. Ма-а-акс, по машине стреляют. Ма-а-а-а-а-акси-и-и-им…"

— Макс.

Посмотрел на Фаину и все еще не мог нормально вздохнуть. Меня словно ударили в солнечное сплетение, и я так и не разогнулся.

— Главное сейчас, чтоб она выкарабкалась, а дети у вас еще будут. Ну и Таечка… с ней все хорошо, слава Богу.

Она еще рассказывала про огнестрельные ранения, и что пули не задели жизненно важные органы и в этом Даше сильно повезло. Я даже не кивал. Смотрел куда-то сквозь нее и ничего не слышал. Как так? Как я не уберег ее? Как я позволил, чтобы кто-то причинил им вред? Где я был в это время? Я никогда в жизни не чувствовал такой растерянности, такого ужасающего и неподконтрольного страха ее потерять. Состояние Даши повергло меня в какой-то вязкий черный апокалипсис. Когда я встречал костлявую лицом к лицу, хоронил близких, то впадал в состояние шока, а потом готов был крушить и уничтожать все живое вокруг, давая выход боли через ярость. Но сейчас эта самая смерть пряталась где-то в коридорах этой больницы совсем рядом со мной. Она словно играла в прятки и пыталась у меня забрать самое дорогое. И я не видел для себя смысла существования без моей девочки. Я уже и не жил с той минуты, как услышал, что по их машине стреляют. Когда увидел Дашу после операции, я опустился на колени возле ее постели и мне казалось, я больше не умею дышать и мое сердце бьется как-то иначе. Нет, не бьется, просто гоняет кровь по венам, чтобы я не сдох прямо здесь. Я не смог долго находиться в той палате с приборами. В тот день не смог. Мне стало страшно, что она при мне уйдет туда, далеко… туда, где я ее никогда не найду. Потом я боялся, что она умрет, когда меня не будет рядом и ночевал под дверью этой палаты месяцами… Потом самым жутким наваждением для меня стал страх обнаружить, что она мертва, а меня не было рядом. Тронуть ее тонкую и прозрачную до синевы руку, а та окажется холодной. Ее аппараты пищали в такт биению моего сердца, и я с ужасом думал о том, что это попискивание может оборваться, и я никогда не смогу с этим смириться. У меня нет иного смысла в жизни. Я без нее бессмысленно лишний этом мире. Я не справлюсь никогда, и меня это даже не пугало… меня пугало, что этот момент может настать слишком быстро… и я покрывался холодным липким потом.

Но это пришло лишь тогда, когда осознал, а сейчас я отрицал реальность. Я не хотел с ней мириться.