Когда предложила встретится в третий раз, совсем не в тему, я с раздражением поморщился. Ничего нового сообщить не могла, а трахать ее уже не хотелось, тем более у меня дома. Но обижать итальянскую сучку не надо, она могла еще пригодиться. Поэтому я привез ее домой и пару часов исправно долбился в ее роскошное тело, поглядывал на часы, думая о том, куда пойдет Даша, которую отправил погулять, чтобы не слушала и не смотрела на то, что ей видеть не положено. Избавился от Малены, едва она вышла из душа, а мелкая не вернулась ни через два часа, ни через три — решила обидеться. Я искал ее целый вечер, как идиот, пока не позвонила Тамара и не сказала, что маленькая ведьма у нее. В тот вечер мне хотелось снять с пояса ремень и полосовать ее маленькую задницу до багровых кровоподтеков. Я бы так и сделал, если б Сергеевна не просветила, что сам виноват — не водил бы бля**й домой, девочка бы не сбежала. Больно ей смотреть было, как я, сволочь несчастная (к слову, мне стало интересно, почему несчастная? Вполне счастливая сволочь), притащил бабу в дом. Неужели я настолько слеп, что не вижу, как малышка ко мне относится? Собственно, я и раньше так жил, и мелкая не может ломать зону моего комфорта. Только оказалось, что эта пигалица с огромными голубыми глазами стала частью именно этой зоны, и без нее я не то что не испытывал комфорт, а чуть не сдох от волнения. Это было самое паршивое чувство из всех, что я испытывал ранее. Привык отвечать за себя и только за себя, а тут вдруг понял, что мне впервые не безразлично, что произойдет с этой странной девчонкой, которая одну из трех ночей стабильно проводит у себя под кроватью. От мысли, что кто-то мог ее обидеть и с ней что-то случилось, такой мелкой, наивной и беззащитной в этом гребаном мире, затрещали собственные мозги. Найду и откручу ей голову. Потом пришью и снова откручу. Наверное, тогда я впервые посмотрел на нее по-другому, а точнее, заметил то, чего не замечал ранее. Только мне не хотелось заморачиваться на эту тему. Нахрен я сдался шестнадцатилетней девчонке? Тамара Сергеевна перегибает. Женщины склонны видеть то, чего нет на самом деле. Какая, к черту, любовь в ее возрасте? Просто я был нужен ей, а она мне. Все и всегда кого-то используют. Я давно уже не обольщался ни на чей счет. Мелкая нашла себе уютное местечко и крышу над головой, а я привязался к ней и даже сам не понял, как и зачем, но мне стало необходимо знать, что когда я прихожу домой, она ждет меня. Оказывается, это важно, когда тебя кто-то ждет, пусть и ради того, чтобы принес вкусно пожрать и дал денег, раньше меня не ждали даже ради этого. Так что насчет Дарины я не строил никаких иллюзий, да мне это было и не нужно. Ничего не нужно, кроме ее присутствия в моем доме, звонкого голоса и шлепанья маленьких ног по паркету, когда плелась на кухню и что-то пыталась стряпать по рецептам Сергеевны, с которой они вдруг подружились. На подоконнике развелось несколько новых фикусов, а по вечерам меня кормили довольно сносными ужинами. Но дело было совсем не в этом. В квартире перестало вонять одиночеством и смертью — там теперь пахло какими-то духами, шампунями и ею. И как оказалось, мне чертовски нравился этот запах — запах уюта. А еще мелкая забавно пела в ванной и прыгала по диванам под мой дикий рок в моих рубашках. Как-то застал ее за этим занятием и ржал, как безумный, пока она швыряла в меня всем, что попадалось под руку, требуя, чтоб заткнулся. Но, б**дь… я так не смеялся никогда. Никогда за всю мою жизнь. Она, как сама жизнь. Разноцветная, яркая птичка, которая порхала по моей квартире, и даже тишина в ее присутствии звучала иначе. Не знаю, что это за фигня и как она называется, но я хотел, чтоб так и оставалось. Женщин я таки решил домой больше не водить. Малолетняя сучка-манипуляторша своего добилась.
Не знаю, на каком этапе я перестал думать о ней, как об одной из деталей огромного пазла под названием "развалить империю Воронов". Я постоянно забывал, чья она сестра и зачем, в конце концов, она мне понадобилась.
Но я вспомнил, вспомнил, когда этот чертов сукин сын начал намекать мне на то, что знает достаточно, чтобы Ворон отправил меня на тот свет. Мне, конечно, было чертовски интересно, насколько много он знает, но времени обсуждать не осталось, а самые "вкусные" десерты моего блюда я собирался преподнести им всем чуть позже. Разборки с итальянцами грозились перерасти в чудовищную войну, и мы все это прекрасно понимали. Я мог договориться с макаронниками в считанные секунды — снести пару голов и отправить в Италию отцу Малены коробочку с яблоками. Глазными яблоками. Язык силы всегда очень убедителен. Но Ворон решил, что я недостаточно умен, в отличие от его старшего сынка, натасканного на гениальные речи в высшем учебном заведении Нью-Йорка. Ему, видите ли, не нужна мясорубка, он хочет решить все чисто и без последствий. Ну-ну. Чисто уже ничего здесь не решить, разговаривать надо было до того, как Граф перекрыл макаронникам кислород на границе. Ворон ткнул меня мордой в дерьмо при всех, и я, как последний лох, в очередной раз все это сожрал. Правда, Графа мне захотелось пристрелить прямо у тачки, но тогда насмарку все годы, которые я потратил на то, чтобы разворотить эту идиллию изнутри и с наслаждением смотреть, как это царское судно, за бортом которого я барахтался изначально, идет ко дну, а потом собирать урожай, пока все самое ценное не прибьет к берегу и не попадет ко мне в руки. Но в тот момент мне снесло планки. К черту все. К такой-то матери. Дернуть затвор и нажать на курок. Может, и одновременно с ним. Слова о моем прошлом вывернули ту гнилую изнанку, которая кровоточила всегда. Есть раны, которые не заживают. Это была моя мать. Никто не имел права марать ее имя. Для меня она святая. Она меня растила, как могла, и дала намного больше, чем гребаный Воронов, который жрал красную икру в тот момент, как я блевал от голода.
Афган не дал выстрелить никому из нас, и был прав. Когда мы медленно опустили стволы, глядя друг другу в глаза, я чувствовал, как адреналин взрывает виски. Я был близок к тому, чтобы убить Графа, настолько, что у меня сейчас в голове звучали выстрелы на повторе. Все могло закончится здесь и сейчас.